А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я


Статьи

Вернуться к рубрикатору

автор статьи : Иванов

Ивлева Т.Г. "Доктор в драматургии А.П. Чехова"


Нравится статья? ДА!) НЕТ(

Т.Г. Ивлева
Тверь

ДОКТОР В ДРАМАТУРГИИ А.П. ЧЕХОВА

Доктор, так же, как учитель и писатель, является одним из наиболее частотных чеховских персонажей и в прозе, и в драматургии. Сторонники биографического или, даже, может быть, фрейдистского подхода дадут тому соответствующее объяснение. Меня же интересует смысловая обусловленность этой частотности.

Так, в трех (из четырех) пьесах зрелого периода творчества Чехова («Чайка», «Дядя Ваня» и «Три сестры») в списке действующих лиц присутствует врач, причем каждый раз обозначение профессии становится единственной авторской характеристикой персонажа:

«Евгений Сергеевич Дорн, врач» («Чайка») ;
«Астров Михаил Львович, врач» («Дядя Ваня», С.62);
«Чебутыкин Иван Романович, военный доктор» («Три сестры», С.118).

Примечательно при этом, что, хотя профессия персонажа и заявлена автором, ни в одной из чеховских пьес докторá не лечат. Не менее интересно также, что данную закономерность обнаруживают и другие персонажи, чья профессиональная принадлежность указана в списке действующих лиц, например, в «Чайке» – Тригорин и Медведенко. «Беллетрист» Тригорин не пишет , а лишь записывает любопытные факты в свою книжечку и с бóльшим удовольствием удит рыбу, в то время как учитель Медведенко лишь жалуется на то, как трудно живется «нашему брату – учителю», но ни разу в пьесе не выступает в своей прямой или хотя бы метафорической учительской функции. Напротив, сам герой оказывается в роли нерадивого и постоянно обучаемого ученика, которого никто не принимает всерьез.

Так, в «Чайке» Дорн лишь однажды вспоминает о своей работе акушера, но лишь как о деятельности, относящейся к достаточно отдаленному прошлому: «Лет 10-15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером» (С.11). На протяжении же всего действия пьесы Дорн отказывается лечить Сорина на том основании, что ему в первом действии 60 лет, а в четвертом – 62 года, и «по законам природы всякая жизнь должна иметь конец» (С.49). Он неоднократно предлагает своему пациенту лишь валериановые капли, успокаивающие нервы, но не имеющие никакого отношения к его болезни:

Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.
Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!
Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется.
Дорн (досадливо). Э! Ну, принимайте валериановые капли. (С.23)

В «Дяде Ване» доктор Астров говорит о своей деятельности земского врача как о тягостной и весьма обременительной обязанности, от которой остается единственное ощущение – постоянной усталости: «От утра до ночи на ногах, покою не знаю, а ночью лежишь под одеялом и боишься, как бы к больному не потащили» (С.63). Вспоминает он не о процессе лечения и не о вылеченных им пациентах, а об умершем на операционном столе больном: «Привезли с железной дороги стрелочника, положил я его на стол, чтобы ему операцию делать, а он возьми и умри у меня под хлороформом. И когда вот не нужно, чувства проснулись во мне, и защемило мою совесть, точно это я умышленно убил его» (С.64).

Любопытно в этой связи и язвительное замечание профессора Серебрякова, больного подагрой, который отказывается от услуг доктора Астрова на том основании, что Астров «столько же понимает в медицине, сколько я в астрономии» (С.77). Каламбурное обыгрывание фамилии доктора, занимающегося отнюдь не изучением звезд, еще раз подчеркивает случайный характер его профессиональной деятельности, его роли в обществе.

В пьесе «Три сестры» военный доктор Чебутыкин (примечательна уже смешная, даже нелепая фамилия доктора) также рассказывает о смерти своей пациентки, делая при этом вывод о собственной профессиональной непригодности: «Думают, я доктор, умею лечить всякие болезни, а я не знаю решительно ничего, все позабыл, что знал, ничего не помню, решительно ничего. <…> В прошлую среду лечил на Засыпи женщину – умерла, и я виноват, что она умерла. Да… Кое-что знал лет двадцать пять назад, а теперь ничего не помню» (С.160).

На сцене он присутствует в качестве квартиранта (фактически формального, поскольку за квартиру не платит) сестер Прозоровых, а также человека, некогда безумно, по его собственным словам, любившего их мать. Его функция доктора реализуется лишь в констатации нелепой смерти Тузенбаха: «Сейчас на дуэли убит барон» (С.187). Точнее, на сцене он – лишь вестник смерти, поскольку дуэль вынесена за пределы сценического действия.

Мотив смерти, а отнюдь не ожидаемого исцеления, оказывается столь тесно связан с образом доктора, что в двух чеховских пьесах этот мотив непосредственно материализуется в непременном профессиональном атрибуте любого доктора – аптечке. Так, в «Чайке» финальный выстрел Константина Треплева замещается звуком лопнувшей склянки с лекарством: «Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. Так и есть. Лопнула склянка с эфиром» (С.60). В пьесе «Дядя Ваня» Войницкий берет из аптечки доктора Астрова морфий, для того, чтобы умереть:

Астров. Ты взял у меня из дорожной аптеки баночку с морфием. Послушай, если тебе, во что бы то ни стало, хочется покончить с собой, то ступай в лес и застрелись там. Морфий же отдай, а то пойдут разговоры, догадки, подумают, что это я тебе дал… С меня же довольно и того, что мне придется вскрывать тебя. (С.108)

Чем же заняты чеховские доктора в семантическом поле драматического пространства?
В ходе сюжетного действия доктор Дорн, согласно ремаркам, постоянно напевает строчки из популярных арий и романсов: «Не говори, что молодость сгубила» (С.11), «Я вновь пред тобою стою очарован» (С.11; 60), «Расскажите вы ей, цветы мои» (С.21; 24), «Месяц плывет по ночным небесам» (С.48). Мы знаем также, что между третьим и четвертым действием Дорн путешествует по Италии.

Доктор Астров с огромным удовольствием и необыкновенной серьезностью замещает лесника и выращивает лес, заботясь об изменении русского климата: «И, быть может, это в самом деле чудачество, но, когда я прохожу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти» (С.73).

Наконец, доктор Чебутыкин на протяжении всей пьесы читает газеты и изредка заносит наиболее любопытные, с его точки зрения, сведения (вроде «Бальзак венчался в Бердичеве» (С.147)) в свою записную книжку. Объединяет его с Астровым и поиск in vino, если не истины, то, по крайней мере, забвения: «Обыкновенно я напиваюсь так один раз в месяц. Когда бываю в таком состоянии, то становлюсь нахальным и наглым до крайности. Мне тогда все нипочем!» (С.81). «Кулыгин. Как нарочно, у доктора запой, пьян он ужасно» (С.160).

Причина столь странного, нетипичного на первый взгляд отношения доктора к больному и, в особенности, к исполнению своего профессионального долга в драматургии Чехова имеет принципиальный и даже экзистенциальный характер. Чеховскому доктору по самому роду его деятельности доступно понимание глубинного несовершенства человеческой жизни, самой природы человека: «Жизнь скучна, глупа, грязна» (С.63), – выразит их общее мнение доктор Астров. Хотя отношение к этому несовершенству у каждого из докторов собственное.

«Жизнь люблю, но нашу жизнь, уездную, русскую, обывательскую, терпеть не могу и презираю ее всеми силами души» (С.83), – в этом высказывании Астрова намечено вечное противоречие между той жизнью, которую вынужден прожить человек, и возможным, но недостижимым образом жизни, который рисует ему его возвышенное воображение. Трагедия человека здесь заключается в том, что он вынужден ассимилироваться в жизни реальной, ибо постоянно жить в мечтах невозможно: «Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки, а поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком. Неизбежная участь» (С.64). В таком ощущении жизни доктор уравнен с остальными людьми. Астрову же ближе всех оказываются, как это ни странно на первый взгляд, три сестры из следующей пьесы Чехова (пребывая в мечтах о Москве, Ирина забывает, как по-итальянски «потолок» или «окно»).

Носителем второго варианта мироощущения становится Чебутыкин, который намеренно и демонстративно отстраняется от жизни страдания, надев маску циничного равнодушия, чтобы не страдать самому:

Чебутыкин. Барон хороший человек, но одним бароном больше, одним меньше, – не все ли равно? <…>
<…>

Ничего нет на свете, нас нет, мы не существуем, а только кажется, что существуем… И не все ли равно! (С.178)

Закономерное завершение отстраненность от суеты и нелепости повседневной жизни находит в образе доктора Дорна. «Люди скучны» (С.25), – скажет он, отделив себя от них и своеобразно предвосхитив реплику Воланда, наблюдающего за москвичами: «Люди как люди». Жизнь развивается по своей, только ей ведомой логике, волевые усилия людей ни к чему не ведут, – в этом заключается жизненная позиция Дорна, особенно ярко проявляющая себя при общении с близкими ему людьми:

Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! Я люблю Константина.
Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское озеро! (Нежно.) Но что я могу сделать, дитя мое? Что? Что? (С.20)

Или в другом месте:
Полина Андреевна. <…> Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…
Пауза.
Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь. (С.26)

Эта позиция лишена страдательного надрыва Чебутыкина: Дорн, пожалуй, единственный из чеховских врачей почти всегда спокоен. В пьесе присутствуют лишь две попытки доктора воздействовать на ход событий, изменить его направление: во-первых, он выбрасывает в кусты Машину табакерку (Чехов сопровождает действие эмоционально окрашенным глаголом – швыряет); во-вторых, пытается объяснить Треплеву опасность писательского труда без цели, и этот порыв рожден эмоциональным возбуждением: «Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки» (С.18). Отсюда и единственное лекарство Дорна, но от всех болезней – валериановые капли, то есть успокоительное.

Спокойствие персонажа является в пьесе следствием его причастности, хотя бы временной, мгновенной, к всеобщему, вечному и не изменимому субъективной волей человека потоку жизни. Это ощущение эксплицируют воспоминания доктора о Генуе: «Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная» (С.49).

Очевидно, что физическая болезнь человека оказывается следствием нарушения естественных, бытийных, норм жизни. Лечить болезнь, не касаясь ее глубинных причин, невозможно. Отсюда – две модели поведения доктора, намеченные в чеховской драме: сажать леса, в надежде изменить саму человеческую природу, хотя бы в отдаленном будущем, или равнодушно принимать несовершенство человеческого мира, констатируя лишь смерть своего пациента.

Не следует, однако, попадаться в ловушку, отождествляя описанные выше модели взаимоотношений героев с человечеством с моделью самого доктора Чехова, хотя это и очень заманчиво, и закреплено опытом культурно-исторической школы. Системное рассмотрение четырех чеховских пьес как единого текста , равно как и совокупный анализ авторского слова и монологически диалогической структуры драмы, дает нам возможность избежать этой опасности.

Идея географического детерминизма, носителем которой является серьезный и умный доктор Астров и суть которой так поэтично раскрывается Соней , чуть позже, в комедии «Вишневый сад», будет подана автором под совершенно иным углом зрения, вложенная в уста смешного Епиходова: «И квасу тоже возьмешь, чтобы напиться, а там, глядишь, что-нибудь в высшей степени неприличное, вроде таракана. <…> Вы читали Бокля?» (С.216).

Равнодушие же доктора Дорна, в его изложении и поведении весьма напоминающее теорию недеяния – краеугольный камень даосизма, – получает совсем иную интерпретацию в устах Сорина – человека, который хотел: «Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку <…> Вы сыты и равнодушны и потому имеете наклонность к философии» (С.23-24). Здесь очевидна отсылка к равнодушию как следствию пресыщения жизнью, то есть к идеологии лишних людей.
Авторская ирония над персонажами выражается не только в этой множественности точек зрения (своей и чужой), в их столкновении друг с другом, но и в особой авторской позиции в драме. Здесь автор не просто присутствует в паратексте, как и в любой драме. Он является носителем совершенно определенной точки зрения – «со стороны» и даже «с высоты птичьего полета» .

Эта эпическая точка зрения, воплощенная в драме, позволяет автору максимально удалиться от перипетий жизни собственных персонажей . Э.А. Полоцкая очень точно называет ее логикой жизни, которая разбивает человеческую логику . И, таким образом, доктор становится для Чехова лишь одним из персонажей всеобщей комедии человеческой жизни.


_______________________________________________________________
1. Чехов А.П. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т.12-13. М., 1986. С.4. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием страниц в скобках. Курсив в цитатах везде, за исключением ремарок, наш. – Т.И.

2. О писательской деятельности Тригорина восхищенно говорит Нина, своеобразие этой деятельности чутко улавливает Треплев, наконец, о тяготах ее рассказывает сам Тригорин, но ее непосредственного изображения нет в пьесе. Тригорин-писатель – внесценический персонаж.

3. Общие художественные принципы: система персонажей и логика ее создания, «взаимоотношения» конфликта и сюжета, сам характер конфликта, функция паратекстовых элементов и т.д. – делают подобное предположение более обоснованным.

4. «Он говорит, что леса украшают землю, что они учат человека понимать прекрасное и внушают ему величавое настроение. Леса смягчают суровый климат. В странах, где мягкий климат, меньше сил тратится на борьбу с природой и потому там мягче и нежнее человек; там люди красивы, гибки, легко возбудимы, речь их изящна, движения грациозны. У них процветают науки и искусства, философия их не мрачна, отношения к женщине полны благородства» (С.72).

5. Эксплицирует этот прием С. Моэм, необыкновенно тонкий знаток и ценитель Чехова, в романе «Лезвие бритвы», где автор-повествователь, формально являясь участником описываемых событий, на самом деле лишь их свидетель.

6. Отдельные наблюдения над особенностями реализации авторской позиции в чеховской драме содержатся в моей статье: Ивлева Т.Г. Ремарка, предваряющая действие, в комедии А.П. Чехова «Вишневый сад» // Литературный текст: проблемы и методы исследования. Тверь, 1998. С.66-68. Работа «Авторская позиция в драматургии Чехова» находится в печати.

7. Полоцкая Э.А. О поэтике Чехова. М., 2000. С.30.



Эту статью еще никто не обсуждал
И у ВАС есть возможность высказаться:

Введите этот защитный код