А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я


Статьи

Вернуться к рубрикатору

автор статьи : flatron

Макаров А.В. "Абрам Пушкин, Андрей Терц и Александр Синявский"


Нравится статья? ДА!) НЕТ(

«Определить – значит ограничить», как сказал, кажется, Годунов-Чердынцев. Терца этого ограничения, этого определения женщины в «Прогулках с Пушкиным» не нагулял. Он не отчеканил никаких афоризмов, вроде уайльдовского «все женщины либо ищут себе мужей, либо прячутся от них»(1), напротив, он обозвал известное определение Ахматовой – «барыньки, метущейся между будуаром и моленной» - недружелюбным (хотя и не стал оспаривать); он не испытывал к женщине и пиетета, подобно Дюма-отцу: «женщина священна», зато указал, что ветреники и проныры, вроде Пушкина, нравятся женщинам и созвучны с их собственной воздушностью, выразившейся в газе и юбках(2).

Женщина в интерпретации Тэрца, конечно, преимущественно объект. Объект деятельности Пушкина, будь-то Пушкин-поэт (тогда его женщина NN, или ***, или К-а), будь-то Пушкин-человек (и тогда его женщина А.П.Керн, Н.Гончарова, А.Раевская), будь-то Пушкин-царь (и тогда он кавалер Отечества, а всё чаще отец-командир слóва, т.е. той «мелкой сволочи», из которой он, как Петр Великий, сбирает рать).

Женщина у Пушкина в понимании Тэрца в моей интерпретации Тэрца, какая она? Прекрасная. И, что не менее важно, понимающая («что бы мы делали без этих женских склонений»), и еще припоминаемая. Его стихи о слабом поле – не мадригалы Ленского Ольге, ибо цель мадригала – завоевать; цель пушкинского стиха – вспомнить, подержать еще раз в руках, увидеть, услышать. Речь идет, разумеется, о всем том, что просочилось сквозь избирательное сито школьной и вузовской программы, а не о тех безделках, которыми он с радостью «с конца, с начала и кругом» марал «уездной барышни альбом». Там более виден Пушкин-человек, лицо, ничем кроме бакенбард не примечательное. Это тот самый ноль без палочки (или единицы, как говаривал иной раз сам Александр Сергеевич) – «писака» без поэта.

Кому мог Пушкин «подмахнуть стишок злодейский»? Ножкам, персям, глазам, иному круглому лицу, а мог и целой Анне Петровне… Сам Терц так много написавший о верхушечности Пушкина, о его фрагментарности, о его ленивом назывании в постели перелистанных томов (от Богдановича до Овидия) и переваривании перепробованных блюд (от блинов до страсбургского нетленного пирога), не выделил, что и женщины у него разные. От няни Арины Родионовны, до Истоминой, от старухи с корытом до Екатерины в чепце. Это инвентарий, галерея лиц, по некоторым из которых плачут подмостки, по иным – живописцы, по другим – кунсткамера, но до всех есть дело его главной женщине – музе, конкурировать с которой может лишь главная женщина Пушкина-Поэта, начиная со второй (но вернее, с четвертой) главы «Евгения Онегина», - Татьяна.

Татьяна – один из самых трактуемых образов русской литературы вообще. Миллионы сочинений школьников, сотни тысяч сочинений абитуриентов, десятки тысяч упоминаний на вузовских лекциях, тысячи научных и критических работ.. О ней написано в мириады раз больше, чем о ней написал Пушкин, даже если учесть все его черновики с рисунками женских голов и сенатских висельников. Использованы тонны бумаги, вырублены гектары леса (не исключено, что иные деревья были срублены, скажем, Е.М. Мелетинским, А.И.Солженицыным, М.И.Таничем…), в «ста золотых сочинениях» непременно одно посвящено ей, да той, «которая грустна», которая ему пишет, чего же боле, которая по-русски плохо знала, да видела во снах медведей(3)… Она стала нарицательным именем, как минимум одна из пяти Татьян названа так в ее честь. Означаемое настолько органично сплелось с означающим, что все другие литературные Татьяны – «лишь тень этого слова» Да полно, есть ли еще Татьяны в русской литературе, исполненной Верами, Марфеньками, Лизами, Еленами? Нет, Татьяна – непременно Ларина, как Наташа – (не Наталья, не Натали) Ростова, как Аглая – категорически Епанчина, а уж, коли Соня, так Мармеладова… Это образ, перешедший в мифологему. В миф о любви и необъяснимой скромной гордости, которая побудила Терца составить гипотезу о том, что Пушкин-де оставил Татьяну для себя, а генерал и Онегин, как Сцилла и Харибда, инкарнации чувства и долга, пожрали друг друга…

«Открыв письмо Татьяны, проваливаемся», - пишет Терц. Открыв прогулочные скрижали самого Терца, посвященные Татьяне, проваливаемся тоже. В те вечные вопросы, над которыми бьется предсказанный Пушкиным «будущий невежда»: чье это письмо? Пушкина Татьяне? Татьяны Пушкину? Татьяны Онегину? А где оригинал французский?(4) И почему письмо оказалось у автора-повествователя? И почему Татьяна «выскочила замуж»? И многое другое… Как кажется, в трясине пушкинской болтовни, на топком клочке, именуемом «Татьяна Ларина», Терц, если и нашел спасительную кочку, то не устоял на ней.

Терц, на мой вкус, очень точно связал эту концепцию с «врожденным» аристократизмом, с принадлежностью дворянству и гениальностью. Доверие судьбе – это удел гениев, одаренных этой судьбой, это удел Моцарта, Пушкина, Гете. Но, как выяснил Терц, еще и Лжедмитрия, арапа; «что день грядущий мне готовит» - один из основополагающих вопросов пушкинской поэзии. Знаменитая лень Пушкина – это «разновидность смирения, благодарная восприимчивость гения к тому, что валится в рот», но смешанная с опасностью «выпить яд, поднесенный бесталанным злодеем». Хотя лень Пушкина – это скорее преувеличение, поза самого Пушкина. Его болдинские осени, необыкновенно плодотворные, - тому свидетельства, его работа в «Современнике» - тоже. И это не подсмотренный в щелочку анонимными свидетелями домысел, это факт. Легкость пушкинского стиха, конечно, легкость естественная, но не так свободно льющаяся. Черновики первой главы Онегина подсказывают, как на самом деле шла работа с этим текстом. И шла она долгие годы.

А что до лени, то уж Пушкину была в его окружении ровня – Антон Антонович Дельвиг. О его сибаритстве и «неожиданной сонливости» в лицее ходили легенды, в письмах Дельвигу Пушкин и по окончании лицея обращался «увальнем» и «милым лентяем». Полный, добрый, в одном из предыдущих поколений обрусевший немецкий барон, не очень заслуживал подобного наименования, как и Пушкин. Издатель «Северных цветов», первый русский поэт-песенник, активный общественный деятель, Дельвиг, тем не менее, остался в истории русской литературы эдаким толстячком, которому Пушкин однажды послал череп и с которым, учась в Лицее, водил близкое знакомство (и был вместе с ним соседом по последней десятке успевающих; другой их собрат – Вильгельм Карлович Кюхельбекер, от дружбы с которым Терц оставил только ироничное «и кюхельбекерно и тошно», был, напротив, в первых учениках).

«У рока есть чувство юмора», - писал Терц. Несомненно. В 1831 году опасно заболевший Дельвиг лечился и не вылечился у двух петербургских врачей – Арендта и Соломона – через 6 лет, но тоже в «студеную зимнюю пору», они же будут бессильны помочь Пушкину после дуэли. Смерть Пушкина автор трактует не в лермонтовском духе, не как жертву «чернокровных» убийц, оклеветавших «поэта праведную кровь», но как случай. Не вплетая сюда ни начальника тайной полиции Бенкендорфа (который после смерти Пушкина в связи с общественным недовольством опасно заболел) ни Николая Первого (любовавшегося женой Пушкина, заставлявшего того носить юнкерский мундир и дважды в день навещавший больного от смерти Пушкина Бенкендорфа) , ни окружавшую его «бездарность»)(5) – от Бенедиктова до Булгарина, - Терц говорит о случае. Выстрел – пуговица, ответ, ранение в брюшную полость, бессилие врачей и вот уж «закатилось солнце русской поэзии». Бесшабашность сказалось. Не помогли два нагана.

«Состояние покоя и свободы нашептывается состоянием собственной беспомощности», поэтому воля и доля у Пушкина так часто рифмуются. «Доверие судьбе» - не индуистское, а пушкинское – следует назвать, пожалуй, вверением себя судьбе, не очень-то рассчитанным на то, что судьба будет всегда благосклонна, что она справедлива. Это не фатализм, обусловленный априорной несвободой человеческой личности, это выбор пути, дороги по которой можно ездить (или кататься) в телеге жизни. И только гению, духовному аристократу, дворянину от искусства можно не боятся быть задавленным на этой дороге катафалком истории, но всегда есть риск получить пулю от Дантеса, Мартынова, яду от Сальери, пиковую даму… Судьба!

«Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: «Это ничаво».

Это анекдот Д. Хармса, вошедший в сборник «Случаи» вместе с другими «Анекдотами из жизни Пушкина». И, по большому счету, это комическое резюме всего того, что написано выше. Лето 1829 года, действительно, было для Пушкина не очень плодотворным: «1 мая 1829 года Пушкин уехал на Кавказ, провел около двух недель в Тифлисе(6), потом отправился в действующую армию… По возвращении в Москву он был так холодно принят у Гончаровых, что немедленно ускакал в деревню, а в ноябре переехал в Петербург»(7). В анекдоте получила освещение и знаменитая лень Пушкина, и то, что он «и с лакеем разговаривал» (пусть и с зажатым носом). Пушкин у Хармса ведет себя как малолетний ребенок, приехавший на лето к бабушке, а между тем ему 30 лет. Но это превращение поэта в недоросля-лентяя отвечает самому принципу, конституирующему признаку анекдота – столкновению достоверности и невероятности, переносу исторического лица в бытовое поле, в «обычную жизнь» с установкой на достоверность, но и с присущим Хармсу абсурдом. Терц писал, что «про многие пушкинские творения трудно сказать: зачем они? И о чем? – настолько они ни о чем и ни к чему». «Анекдоты из жизни Пушкина» вплетаются в тот ряд, где уже находятся «Граф Нулин» и «Домик в Коломне» - это так же ни о чем и ни к чему, настолько нелепа приводимая в них информация.
Анекдоты Хармса о Пушкине балансируют на грани комизма, биографичности и беллетристики, выдумки; они триедины, хотя исследователи анекдота и предлагают разделять как раз эти три вида . Никакой исторической функции анекдот у Хармса не несет. Но в пушкинскую эпоху нёс. Он подновлял связи с реальностью, увеличивал ее престиж. По терцу, так анекдот стал чуть ли не праосновой реализма (наряду с инвентаризацией вещей, учиненной Пушкиным), спасением от романтического бегства в «двоемир». Анекдот – это остов новеллы, а новелла (или множество их) – фабульный остов классического романа. Если чуть продлить существование на просторах текста героев «Двойной ошибки» Мериме, рассказать пару историй о том, почему именно Жюли де Шаверни невозможно любить своего мужа, не умерщвлять ее сразу после разговора с Дарси с последними словами «Скажите, что он меня не знает…», а заставить помучиться содеянным, тщетой жизни, собственной судьбой, то вышла бы французская «Анна Каренина», не иначе. Ведь вышел же у Гоголя бессмертный «Ревизор» из анекдота про одно недоразумение, рассказанного Пушкиным.
Потом Достоевский в поисках анекдотов будет листать газетные листы, и найдет в них прообраз Раскольникова, многое вытащат на свет из рубрики «Смесь» и Салтыков-Щедрин, и Лесков. Так что в истории русской литературы анекдоту суждено было сыграть не последнюю роль.

Адекватен ли Терц в оценке образа Пушкина? Конечно, нет. Но он и не стремился, как кажется, воспроизвести перед читателем его биографию. Он сказал только о том, о чем узнал из прогулок с ним, и ни в коем случае не претендовал на исчерпывающий анализ.
Вообще, мнения больших авторов о других больших авторах часто отдают субъективизмом. Речи Достоевского и Тургенева на открытии памятника, «Мой Пушкин» Цветаевой, набоковские лекции о русском поэте, «Прогулки с Пушкиным» не идут ни в какое сравнение по точности, педантичности, полноте с исследованиями Ю.М.Лотмана. Но зато в них есть меткие, точные, выверенные фразы, подобно григорьевской «Пушкин – наше всё». \
Ниже приводятся «избранные» цитаты. О Пушкине.
1. Пушкин был щедр на безделки.
2. Нынешние читатели, с детства обученные тому, что Пушкин – это мыслитель (хотя, по совести говоря, ну какой он мыслитель!) удивляются на Баратынского, не приметившего очевидных глубин.
3. Пушкин вывел женщину на поэтический стриптиз.
4. Самый круглый в русской литературе писатель.
5. Кто еще эдаким дурачком вошел в литературу?
6. Пушкин за всех успел обо всем написать.
7. Пустота – содержание Пушкина, без нее он был бы не полон.
8. Неиссякающий мертвец – центр мироздания Пушкина.
9. У Пушкина была слабость к тому, что близко лежит.
10. (о «Евгении Онегине») Автор теряет нить изложения, путает, топчется и отсиживается в кустах.
11. Его болтовня – только чтобы шире растечься, проворнее оттараторить.
12. Пушкин никогда бы не написал «Евгения Онегина», если бы не знал, что так писать нельзя.
13. При всех изъянах и взрывах своего темперамента он кажется нам эталоном нормального человека.
14. Отрывок [его] – не Царскосельский парк, не мрамор, но – море.
15. Первый поэт со своей биографией, а не с послужным списком.
16. Пушкин всю жизнь прожил лицеистом.
17. Пушкин создал галерею героев, бросавшихся не в свои сани.

И заключим это тем, что Пушкин-де-якобы-вроде как так и не понят: «Да что же это такое? Как фамилия? Не знаем. «Инкогнито проклятое».






ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Или еще хуже в «Портрете Дориана Грея»: «женщины – это декоративный пол: им нечего сказать миру, но они говорят, говорят, говорят…»

2. И тут же позволил себе почти кощунственную вещь, сравнив Пушкина с болонкой «черной и в кудряшках», которые женщинам тоже очень нравятся.

3. И эта ужасная строчка из любого учебника по синтаксису, иллюстрирующая выпущенное сказуемое в предложениях с семантикой целенаправленного движения: «Татьяна – в лес, медведь за нею».

4. Как виртуозно переведет Набоков это письмо надерганными цитатами из французских гладкописцев ХIX века!

5. Это уже выражение Набокова, который в своих комментариях к «Евгению Онегину» обозвал так три четверти литературных современников и предшественников Пушкина, включая Фонвизина и Белинского.
6. Об этом тоже пишет Терц, приводя слова Ф.Булгарина о том, что Пушкин не проникся победным русским духом и победами русской армии на Кавказе, а написал новую главу «Евгения Онегина», романа о безвольном и сером человеке.

7. Грушко Е.А., Медведев Ю.А. Энциклопедия знаменитых россиян. – М.: Изд-во Диадема-пресс, 2001. – С.512.



Эту статью еще никто не обсуждал
И у ВАС есть возможность высказаться:

Введите этот защитный код