А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я


Статьи

Вернуться к рубрикатору

автор статьи : Антоха

Serenus – Σειρῆνες – Серенус Цейтблом


Нравится статья? ДА!) НЕТ(

Такой ономастический заголовок не должен вводить в заблуждение. Это лишь способ чуть более вольно обращаться с текстом. На деле же мы будем стараться через имя анализировать мотивную и текстологическую составляющие текста. Имя Цейтблома многозначно и отсылает, по крайней мере, к трём источникам: романскому, латинскому и греческому. Serenus – с латинского (а мы помним, что Цейтблом обучался в университетах классической филологии и даже жену себе взял «в основном из-за имени» Елена) – «ясный, светлый, радостный»/1/. С этим «источником имени» ассоциируются душевные качества Цейтблома: он христианин, от души переживающий за Адриана Леверкюна; он честен с читателем, даже когда хочет выдать желаемое за действительное, наконец, он пишет в очень ясной манере. Поясним каждое из качеств. Вначале скажем о христианском коде в романе. Произведение открывается по-житийному: повествователь говорит о собственной тщете («посильна ли человеку моего склада эта задача»/2/ (I, 25), «пишу… не без боязни» (I,25), «я, обыкновенный человек, и в мыслях не смею считать себя причастным к этим высоким сферам» (I, 26). В то же время личность Адриана описывается как недосягаемая, великая, гениальная, непостижимая (эти описания не локализованы, а рассыпаны по всему тексту), хотя отнюдь не эталонная в христианском смысле слова: «вокруг него царила стужа» (I, 28); но Цейтблому важны устоявшиеся житийные каноны и правила и поэтому, когда в судьбе Адриана возникает первый серьёзный искус (искус женщиной), то расценивается это Серенусом как «позорное, унижающе презрительное и опасное … прикосновение, которое жжет щеку моего друга» (XVII, 183). Не менее важным является и появление дьявола. Заметим, что Адриан Леверкюн цитируется (т.е. происходит не смена произносящего реплики, а смена семиотического кода – включение в единый текст Цейтблома писем Адриана) только в тех случаях, когда он сообщает о своих искушениях: о посещении борделя и о договоре с ¿дьяволом?/3/. И уже упоминавшаяся нами цитата «вокруг него царила стужа» в сцене оборачивается морозом настоящим, не метафорическим: «вдруг ни с того ни с сего чувствую пронизывающий холод, как зимой, в мороз, в натопленной комнате, если вдруг распахнётся окно» (XXV, 265). Холод связан с «дьявольщиной» и категорией демонического так же как и «гена огненная»: в девятом круге ада по «дантову путеводителю» (могу ошибаться, но это не лишенное изящества определение дал «Божественной комедии» В.Набоков) находится озеро Коцит, в котором, замурованные во льдах, ожидают… «И ждём чего? Самим известно ли? // Какой спасительной руки? // Уж взбухнувшие пальцы треснули // И развалились башмаки…»/4/. Эти «температурные» размышления подводят к идее о существовании в романе сложного ряда соотношений «холодность Адриана в обращении с ближними – холод как явление климата и попытка бегства из него (Кайзерсашерн – город пепла, а пепел – это то, что некогда было очень горячим, а потом превратилось в холодное ничто) на юг (Цюрих, Италия)/5/ – стужа, сопровождаемая появлением инфернального существа». Духовные категории в романе не статичны, не имманентны определенным лицам. Леверкюн хоть и входит в сношения с искусителем рода человеческого, но несколько лет занимается богословием и отдаёт дань религиозной музыке. Многие из его произведений, например, - «Gesta Romanorum», - по выражению Цейтблома, находятся «на грани религиозного благоговения и инфернального смеха» (XVI, 445). Другим воплощением этого сведения демонологии и религии становится хромой учитель Эбергард Шлепфус/6/, описывающийся им в XIII главе. Это символично и не случайно, так как разбиение на главы самому Цейтблому кажется сомнительным (в начале IX главы он задаётся вопросом «нельзя ли было каждую лекцию Кречмара изложить в отдельной главе» (IX, 96). Этот человек, обладающим всеми признаками «народного чёрта» (хромотой, чёрной одеждой, мутными речами и даже тростью с набалдашником), - основной источник вербализированных силлогизмов в романе. Он признавал невинность спутником святости, но святость – предмет искуса. Говорил о том, что зло – порождение бытия божьего… Однако Цейтблом не уверен в безусловной соотнесенности этих силлогизмов и действительной позиции учителя: «Мы так никогда и не узнали, посвящал ли нас Шлепфус в собственный образ мыслей или же просто знакомил с психологией классической эпохи веры» (XIII, 134). Не будет преувеличением сказать, что духовные категории не присущи каким-либо героям как таковые, это скорее эйдосы, влияющие на поведение людей. Разумеется, степень влияния демонического эйдоса на Леверкюна или, скажем, на Инессу Инститорис. В эту же главу инкорпорирована легенда о Гейнце Клопфгейселе и разные её рецепции; история, которая потом не один раз отразится на ходе повествования. Уже в XVI главе «самостилизованное» письмо Адриана о нечаянном посещении борделя включает эту тему случайной любви (а потом это отразится ещё и в музыкальной постановке весьма разнузданной комедии Шекспира). Сам Цейтблом, разразившийся гневными тирадами о «методе Шлепфуса» и о рассказанной им ситуации: «Я никак не мог забыть эту возмутительную историю, столь характерную для семинара Шлепфуса, не мог успокоиться, обсуждая её» (XIII, 139), сам оказывается в очень сомнительной ситуации: «я, признаться, вкусил тогда сладости семейной жизни и в течение семи или восьми месяцев поддерживал связь с одной девушкой из простонародья, дочерью Бочара…» (XVII, 181). Ни в коем случае нельзя трактовать эту фразу с точки зрения нарушения целомудренным Цейтбломом элементарных правил этики, однако вездесущая двойственность и многозначность каждого фрагмента текста, персонажа, эпизода не вызывает сомнений. Это очень сложный текст с обилием внутритекстовых связей, транстекстуальных отсылок, значимых мотивов и лейтмотивов, вычленить которые (особенно те, что относятся к глубинной структуре текста) чрезвычайно не просто. Но это было небольшое отступление. Цейтблом-христианин также обладает некоей двойственностью. Он гуманист/7/, его ужасают происходящие в Германии события, даже в отношениях с Хаимом – человеком, который ему объективно не симпатичен, - он чувствует вину за действия своего народа против евреев. Вместе с тем «не атеист» (I,26) Цейтблом нарушает важнейшую христианскую заповедь: он творит себе кумира… Его отношения с Адрианом должно рассматривать именно как отношения таланта и поклонника, кумира и служителя культа. Примеров и доказательств этому в тексте превеликое множество. Отметим лишь несколько из них. Первое упоминание – в письме Леверкюна о посещении дьявола «… сам со всеми на «вы» кроме одного только верного (ergeben)/8/ друга детства, который называет тебя по имени, а ты его – нет?» (XXV, 266). Второй пример – чисто психологического плана: в XVIII и XIX главах Серенус пишет об отстраненности Адриана от мира во время писания пьес и о том, что в этот момент он более всего сближается с Руди Швердтфегером. Поклонника и фаната всегда сопровождает ревность: он не признаёт соперничества, именно он понимает своего гения лучше других, отсюда и такое страшное высказывание «злосчастное ты не пристало голубоглазому ничтожеству/9/, его отвоевавшему»!» (XXXIX, 478). Другим не менее важной категорией для сравнения являются романские дериваты латинского слова serenus. Все они, так или иначе, связаны с семой «спокойствия», «уравновешенности», «мягкости» (исп. serenar – смягчать, успокаивать, итал. Serenirsi – успокоить и т.д.). Однако об этом (в частности, о наличии эйдосов духовного и демонического и об их взаимоперетеканиях) мы уже сказали. Обратимся к греческому источнику. «Сире́ны — в греческой мифологии морские существа, олицетворявшие собой обманчивую, но очаровательную морскую поверхность, под которой скрываются острые утёсы или мели. Сирены миксантропичны по природе, это полуптицы-полуженщины (в некоторых источниках полурыбы-полуженщины), унаследовавшие от отца дикую стихийность, а от матери-музы — божественный голос» . По совету Геры они вступили в соревнование с музами по пению. Музы победили, ощипали перья сирен и сделали из них венки, которые впредь стали служить головным украшением муз. Состязание проходило у города Аптер (Бесперых) на Крите. Конечно, нельзя назвать Сиреной Цейтблома – скорее на эту незавидную роль подходит Адриан, который завлёк своей игрой (и «композированием») Серенуса и de-facto заставил его быть с собой (хотя сам этого не хотел) до конца собственной жизни и даже по окончании её. Связь с мифическими божественноголосыми птицами и Цейтбломом, на мой взгляд, в его отношении к музыке: если для Адриана музыка была важна сама по себе, она была вне времени, то для Серенуса она исключительно исторична, а Леверкюн – место (и, по его мнению, очень большое место) в истории музыки. Не говоря о сложных музыкальных пристрастиях героев романа и самого Томаса Манна, о додекафонии Шенберга и т.д. отметим лишь «немузыкальность» Цейтблома, пишущего о величайшем из музыкантов. Несмотря на то, что Цейтблом отлично разбирался в музыке и даже сам играл на viola d’amore, в нём никогда не звучало музыки, песни, как, скажем, в Кино из «Жемчужины» Стейнбека. Именно поэтому Цейтблом с таким трудом интерпретирует жизнь Адриана Леверкюна, поэтому (хотя и не только, разумеется) столь разноречив «Доктор Фаустус». Сноски: /1/ Латинско-русский и русско-латинский словарь / под общ. ред. А.В. Подосинова. – 2-е изд. М.:Флинта, 2006. – С.311. /2/Текст цитируется по изданию: Т.Манн Доктор Фаустус. Жизнь немецкого композитора Адриана Леверкюна, рассказанная его другом. – М.:Художественная литература, 1975. Ссылки в тексте – с указанием главы и страницы. /3/Это довольно неоднозначная история (т.е. возможно как минимум две интерпретации) , и Д.Джумайло, например, сравнивая «Доктора Фаустуса» с «Амстердамом» Иэна Макьюэна замечает об «эфемерности» этого «договора» и указывает на более существенные с его точки зрения вещи: на сведение разных, противоположных черт, литературное претворение чисто музыкального явления додекафонии, построение романа сквозь призму 9-ой сонаты Бетховена и т.д. – то, что показалось Макьюэну возможным пародировать (или над чем иронизировать) в «Амстердаме», романе, безусловно, талантливом, но с «Доктором Фаустусом» не сравнимым. /4/М.Кузмин Декабрь морозит в небе розовом // Кузмин М. Сочинения. – М.:Известия, 1989. – С.32. /5/Это проявляется и на лингвистическом уровне: слово Frost, использованное в оригинале, созвучно слову Furst – обозначению князя тьмы и, по аналогии, фюрера – дьявола. Не владею немецким, чтобы произвести сколь-нибудь точные изыскания по этому поводу, но связь и намёк на гитлеровскую дьявольщину очевиден. /6/Определенной эманацией образа Шлепфуса является «интеллектуальный проходимец» Хаим Брейзахер (помимо, разумеется, «толстомордого Шлепфуса» - Лейпцигского проводника, приведшего Адриана в бордель), утверждавший, что «в настоящей религии настоящего народа не существовало таких вяло-богословских понятий как «грех» и «кара» в их нынешней, чисто этической причинной связи» (XXVIII, 331) /7/И по мироощущению и по преемственности «я рассматриваю себя как преемника немецких гуманистов… Рейхлина, Крота, Муциана…) /8/В немецком языке имеет также значение «покорный» /9/Столь резкая оценка связана и с поступком Руди, «уведшего» Мари Годо у Леверкюна. И здесь ещё одна маленькая деталь: demonologist и холодный лютеранин Леверкюн простил Руди, а милосердный Цейтблом не смог. /10/Краткий энциклопедический словарь. – М.: Внешсигма, 2001. – С. 797.
29 01 2009 13:23
Re: "А лучше прочитать сам роман Т.Манна "Доктор Фаустус" http://www.hqlib.ru/pa.php?pa=%20%CC%E0%ED%ED%20%D2%EE%EC%E0%F1%20 Надо писать так : "А лучше прочитать сам роман Т.Манна "Доктор Фаустус


29 01 2009 11:53
А лучше прочитать сам роман Т.Манна "Доктор Фаустус" http://www.hqlib.ru/pa.php?pa=%20%CC%E0%ED%ED%20%D2%EE%EC%E0%F1%20


29 01 2009 10:39
Работает?


29 01 2009 10:03
Действительно не обычное название...


29 01 2009 17:12
А лучше прочитать сам роман Т.Манна "Доктор Фаустус"



И у ВАС есть возможность высказаться:

Введите этот защитный код