А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я


Статьи

Вернуться к рубрикатору

автор статьи : flatron

Т.Б. Рудомазина "УБИЕНИЕ ИГОРЯ ОЛЬГОВИЧА: ОДНА ИЗ ПОВЕСТЕЙ О КНЯЖЕСКИХ СМЕРТЯХ"


Нравится статья? ДА!) НЕТ(

Т.Б. Рудомазина УБИЕНИЕ ИГОРЯ ОЛЬГОВИЧА: ОДНА ИЗ ПОВЕСТЕЙ О КНЯЖЕСКИХ СМЕРТЯХ // Жанрологический сборник. – Выпуск 1. – Елец: ЕГУ имени И.А. Бунина, 2004. – С.22-30

Целью данной работы является попытка прелиминарно обозначить некоторые черты жанра «повести о княжеских смертях» с помощью сравнительного анализа повести о смерти Игоря Ольговича (в Ипатьевской летописи под 1147 г.) с летописной повестью «Об убиении Борисове», которую И.П. Еремин [1, с. 82] называет источником формирования жанра повести, и «Повестью об убиении Андрея Боголюбского».

По мнению Д.С. Лихачева [2, с. 221], «Повесть о смерти Игоря» содержит синтез нескольких точек зрения на события, в ней изложенные. Одна из них – оправдывающая Изяслава и киевлян, замысливших убийство князя Игоря Ольговича вследствие нарушения Давидовичами клятвы, данной Изяславу. Противоположная версия – версия Ольговичей, канонизировавших Игоря. Есть еще третья, нейтральная, примиряющая эти две точка зрения, определяемая Лихачевым как Переяславльская. Начальная часть повести посвящена выявлению позиции киевской стороны, уверенной в своей правоте: Изяслав оказался жертвой «лести» князей и их клятвопреступления. Перед киевлянами встает проблема нарушения клятвы со стороны Давидовичей: Владимир Давидович, Изяслав и Всеволод Святославович целовали крест Святославу Ольговичу, нарушив крестоцелование к Изяславу. Именно это и привело к заговору против Ольговичей и решению убить Игоря. Последний представлен в повести либо как предмет разговора Изяслава с киевлянами или Владимиром, либо объект совершаемого преступления, либо предмет рассказа автора о чуде, свершившемся после смерти князя. В качестве субъекта действия он выступает лишь в одной из частей произведения – части, составленной целиком из прямой речи Игоря. Сцена с Игорем Ольговичем, выступающим как носитель действия, обрамленная отсылками к Книге Иова, и есть предмет анализа в данной работе.

Если в первой части «Повести о смерти Игоря», выражающей «киевскую» точку зрения на ситуацию, Игорь был представлен пассивно – о нем говорили, причем авторского отношения к персонажу не было, – то во второй части именно князь Игорь выступает субъектом действия. Однако об Игоре как о субъекте можно говорить лишь в связи с его речевой практикой, о чем позволяют судить глаголы, характеризующие его действия. Во-первых, это глаголы «рече», «глаго-ла», представляющие собой авторские ремарки. Во-вторых, группа глаголов, характеризующих деятельность князя, с позиции автора, впервые звучащей самостоятельно. Ими дано душевное состояние Игоря. Таким образом автор вводит княжескую молитву: «Вздохнув из глоубины сердца скроушеном смиреномъ смысломъ и прослезився и помяну вся Иовова и размышляше въ сердце своемъ…» [3]. (Ср. с тек-стом «Повести об убиении Андрея Боголюбского: «и въздохнувъ из глубины сердечныя и прослезися и помяну вся Иовова и размышляше вь сердце своем» [588]). В самой молитве встречаются и глаголы, описывающие действия (опять-таки «внутренние действия») Игоря, им же самим названные (третья группа глаголов), расположенные во второй части двухчастной молитвы.

Первая часть представляет собой систему сравнений, распределенную в анафорически связанных фрагментах:
1. И како святые пророци апостолы с мученикы венцашася и по Господе кровь своя прольяша…
2. И како священномученци преподобнии отцы многыя напасти и горькыя мукы и различныя смерти прияша искушении бывшее от дьявола яко злато в горниле. Их же молитвами, Господи причти мя избранном твоем стаде с десными мя овцами
3. И како святые правоверные цари прольяша крови своя стражюще за люди своя и еще же Господь наш Иисус Христос искупи ми-ра от прелести дьявола честною кровию…[350]
Первое и последние сравнения завершаются упоминанием либо о пролитии крови «по Господе» (1), либо об «искуплении мира» кровью самого Христа (3) и объединяются лексическим повтором (полиптотон со словом «кровь»). Осью симметрии для этих сравнений является обращение к Богу (2), содержащее в себе, во-первых, цитатный материал, составленный из «яко злато в горниле» [4] и «избранном твоем стаде с десными мя овцами».

Во-вторых, структура данного сравнения организована составляющим паратактический ряд троичным словосочетанием с эпитетом в препозиции: многыя напасти и горькыя мукы и различныя смерти. Данный ряд выстроен в градационных отношениях («напасти // муки // смерти»). (Ср. с текстом молитвы Андрея Боголюбского: «Како святии пророци и апостоли с мученикы венчашася по Господе крови своя прольяша и тако и святии священномученици и преподобные ωтци и горькыя мукы различныя смерти прияша и быша ωт дьявола яко злато в горниле ихъ же молитвами Господи изъбраномъ твоемъ стаде сь десными ωвцами причти мя како святи правовернии цари прольяша крови стражюще за люди своя и еще же и Господь нашь Iисусъ Христосъ искупи мира ωт прельсти дьявола» [588]).

Молитва, произнесенная князем, единожды прерывается авторской ремаркой «и тако глаголя тешашется и пакы глаголетъ» на стыке двух частей, составляющих данную молитву. Вторая часть представляет собой пространное обращение, направленное к Богу и обильное глаголами (как было отмечено выше, составляющими третью группу), которые можно распределить по нескольким типам: 1. Глаголы, связанные с собственно обращением к Богу, а потому харак-теризующие «действия Бога»: «Призри на немощь мою, и вижь смирение мое и злую печаль и скорбь, одержащую я ныне», «и в царствии твоем причастника яви мя нетленных твоих и неисповедимых благ»; «смирил еси душю мою, и сподоби мя прити на свет от темного и суетного и маловременьнаго сего века» [350]. 2. Глаголы, характеризующие деятельность самого Игоря: «на тя уповаю», «стерплю», «мученик буду Господу моему» [там же]. Таким образом, глаголы, изобилующие в данном фрагменте, подчеркивают линию поведения князя, знающего о заговоре против него, но заботящегося о спасении души, а не жизни, что подтверждается приведенной Игорем слов Христовых: «Веруя в мя аще умретъ живъ будетъ въ векы» [350]. Реплика, завершающая молитву Игоря, – «аще кровь мою прольют, то мученик буду Господу моему» [351] – семантически коррелирует со сравнениями (1) и (3), завершающимися аналогичными элементами: «по Господе кровь своя прольяша» (1) и «Иисус Христос искупи мира… честною кровию».

Данная часть повести включает, помимо молитвы князя, его обращение к заговорщикам, с которыми он пытается строить диалог. Последние, в отличие от князя, ничего не говорят и их действия передаются такими глаголами, как: «оустремиша», «похытиша», «изволокша», «ωторгоша». Все эти глаголы обозначают действия, связанные с активной и резкой кинетикой; при этом глаголов с подобной семантикой и характеризующих действия князя в тексте нет, т.е. описания движений Игоря, не приводится автором, и князь, таким образом, оказывается неподвижным. Эта имплицитная поляризация персонажей подхвачена сравнением киевлян с «зверьем сверьпиим» в контексте антитезы внутреннего пространства, в котором пребывает молящийся князь, и внешнего пространства, в котором находятся заговорщики. В сакральное пространство церкви «устремиша на нь яко зверье сверьпии и похытиша по обаю на обедни» [351]. Подобным сравнением охарактеризованы враги князя и в повести «Об убиении Бо-рисове»: «И се же нападоша акы зверье дивии» [120]. В данном случае наполненному молитвой Бориса шатру («человеческое / божест-венное») противопоставляется внешнее пространство людей Свято-полка («звериное / демоническое»). Таким образом, и в этой повести характеристика заговорщиков как «зверей свирепых» выступает в соответствии с разграничением пространства князя и его врагов. То же в «Повести об убиении Андрея Боголюбского»: «они поидоша … на нь яко зверье сверьпии… к ложници его» [586].
Бездействующий, но «говорящий» князь в «Повести о смерти Игоря» противопоставляется действующим, но «молчащим» заговорщикам, которые, вступая в разговор о князе с Изяславом и Владимиром (начальная часть «Повести…»), не произносят ни одной ответной реплики князю, к ним обращающемся, именно в сцене, где Игорь действует, т. е. произносит речь.
Бездействие князя, против которого действуют заговорщики, встречается и в других текстах о княжеских смертях. Так, в повести «Об убиении Борисове» реакция Бориса, узнавшего о заговоре против него, проявляется в произнесении им молитвы, завершающейся словами прощения заговорщикам ими задуманного: «“Се же не от противныхъ приимаю, но от брата своего, и не створи ему, Господи, в семъ греха” (Ср. цитированную также и Игорем евангельскую фразу: «Не весте ся что творящее се бо творите неведеньем» [351]. – Т.Р.). И помолившюся възлеже на одре своемъ» [120]. Действия Глеба также ограничивается произнесением речи, смысл которой сводится к следующему: «Луче бы ми умрети съ братомъ, нежели житии на свете семь…» [122]. Данная реплика дважды звучит в речи Глеба, открывая её и закрывая. Центральным фрагментом, обрамленным указанными фразами, в речи Глеба является сетования на то, что он не услышит слов брата: «Кде суть словеса твоя, яже глагола ко мне, брате мои любимыи? Ныне же не услы-шю тихаго твоего наказанья [122]. Семантика «слова» коррелирует в повести с лексемой «сердце». Несколько раз «сердце» появляется в повести «Об убиении Борисове». Однажды она «мешает» диалогу между Святополком, замыслившим убийство Бориса, и его людьми: «Святополкъ же придеи ночью Вышегороду, отаи призва Путшю и вышегородьскые болярьце, и рече имъ: «Прияете ли ми всемъ сердцемь?» Рече же Путьша с вышегородьци: «Можемъ главы своя сложити за тя». Он же рече имъ: «Не поведуче никому же, шедши убейте брата моего Бориса» [118]. На вопрос о преданности сердцем, по сути, ответ Святополк не получил. Более того, в качестве «сложенной головы» заговорщиками была предъявлена голова слуги Бориса Георгия, что разводит словесное обещание вышгородцев с их действием. Лексема «сердце» в данной повести употребляется в контексте непосредственного называния Бориса и в контактной позиции по отношению к нему. Это видно из проанализированного выше фрагмента, где «сердце», произнесенное Святополком в связи с умышляемым преступлением против Бориса, не дает возможности полноценного диалога между заговорщиками и актуализирует антитезу между их действием и их словом. «Молчание» Бориса, о котором сожалеет Глеб, наступает после того, как один из варягов «извлекъ мечь, пронзе и (Бориса. – Т.Р.) къ сердцю» [120]. Из трех анализируемых в данной работе повестей данный текст единственный, где лексема «сердце» хоть и принадлежит контексту речи о принявшем мученическую смерть князе, но не сопровождает княжескую речь как таковую. Ситуация носит обратный характер: молчание князя есть результат того, что его «пронзили в сердце». Вообще говоря, «сердце» в этих повес-тях есть, по существу, орган речи, и именно святой речи [5].

В «Повести о смерти Игоря» повтор «сердца» коррелирует с про-изнесением князем молитвы, употребляется в контактной позиции по отношению к нему и относится к словам автора, вводящего слово князя: «Игорь же услышавъ поиде в церковь святого Федора и въздохнувъ из глубины сердца сокрушеном смиренном смыслом, и прослезися, и помяну вся Иовова, и размышляше вь сердце своемь тако…» [350]. Выше мы показали: и в этой повести единственное действие, совершаемое князем, – либо молитва, либо обращение его к врагам, т.е. речевая деятельность князя противоположна действиям заговорщиков.

Предваряющая княжескую молитву ремарка с лексемой «сердце» находит место и в «Повести об убиении Андрея Боголюбского», где эта лексема всегда сопряжена с рассказом о князе, в том числе и с передающим действие князя глаголом «глаголати»: «ωнъ же в оторопе выскочивъ по нихъ и начатъ ригати и глаголети и въ болезни сердца иде подъ сени» [587] [6].

И.П. Еремин [1, с. 86], указывая на сходство событий, описанных в «Повести об убиении Андрея Боголюбского» и «Повести о смерти Игоря», говорит об идентичном поведении князей в тот момент, когда непосредственно осуществляется заговор против них: бездействие князей трактуется как признак благочестия. Однако в «Повести об убиении Андрея Боголюбского» поведение героя в момент совершения преступления над ним по-разному представлено в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях. При общей для них части «и враженое оубииство слышавъ напереди до сего, духомъ божественымъ разгоревъся и ни во чтоже вмени темъ» в Ипатьевской летописи князь проявляет себя во время совершения над ним преступления: «и въскочиша два ωканьная и ястася с нимъ и князь поверже ωдиного подъ ся», «велми бяшеть бо силен» [там же], активно противостоя действиям врагов, нерешительность которых подчеркивается эпизодом, отсутствующим в Лаврентьевской летописи: «и идущимъ имъ к ложници его и прия е страхъ и трепетъ и бежаша съ сени шедше в медушю и пиша вино сотона же веселяшетъ е в медуши и служа имъ невидимо поспевая и крепя е яко же ся ωбещали бяхуть» [586]. Кроме того, по мнению Адриановой-Перетц [7, с. 16], упоминание в этой повести «меча Борисова» («блаженыи же въскочи хоте взятии мечь и не бе ту меча бе бо томъ дни вынялы Амбалъ ключникъ его то бо мечь бяшетъ святого Бориса» [586 сл.]) также служит намерению противопоставить Борису, не стремившемуся противостоять врагам, Андрея Боголюбского, с ними борющегося. Еще одной апелляцией к повести «Об убиении Борисове» служит трижды звучащая в сцене убийства князя Андрея характеристика заговорщиков как «окаянных». В обеих повестях характеристика эта произносится автором и не вкладывается в уста князей, несмотря на то, что поведения их в повести «Об убиении Борисове» и «Повести об убиении Андрея Боголюбского» по Ипатьевской летописи представлены как противоположные. Исключение составляет князь Игорь, «бездействующий», но напрямую называющий киевлян «окаянными».

Выше была отмечена авторская точка зрения на события, связанные с Игорем, противоположная точке зрения киевлян, составляющей содержание первой части «Повести». Авторская интонация создается во фрагменте, характеризующем Игоря как активного субъекта действия – произносящего речь, во-первых, за счет описания психологического состояния князя: «Вздохнув из глоубины сердца скроушеном смиреномъ смысломъ и прослезився и помяну вся Иовова и размышляше въ сердце своемъ», а во-вторых, за счет противопоставления его заговорщикам, совершающим активные действия («оустремиша… и похытиша…ωторгоша»), в отличие от «говорящего» Игоря, и сравненных автором со «зверьем свирепым». Авторская реплика о действиях заговорщиков – граница во второй части «Повести», состоящей из княжеской молитвы и его обращения к врагам, представляющего собой комплекс цитат, оформляющих текст обращения таким обра-зом, что синтагмы, апеллирующие к тексту Библии, расположены контактно: один фрагмент данной части повести завершается репликой князя «Побеите побеите» [там же] – аллюзия на евангельский текст: «Распни, распни Его!» Вторая же его часть открывается прямой библейской цитатой: «Не весте ся что творящее се бо творите неведеньем» [там же].

Первая часть пространного княжеского обращения начинается с возгласа Игоря «О законопреступницы» и своим содержанием имеет, в частности, упрек Игоря киевлянам, нарушившим крестоцелование: «Почто яко разбоиника хощете мя убити аще крестъ целовалъ есте ко мне ркоуще яко имети мя собе князем ныне уже и всего того и по-мянул быхъ» [там же]. Данное обращение позволяет иначе интерпретировать тему нарушения крестоцелования, явившегося толчком для развития событий данной повести. Если изначальным тезисом киевлян, замысливших убийство Игоря, был тезис об «учиненной лести» против Изяслава, тайно от которого Владимир Давидович, Изяслав и Всеволод Святославович целовали крест к Святославу Ольговичу, что, собственно, и привело к решению пойти против Игоря, то теперь оказывается, что и киевляне, творящие, по их мысли, справедливость, также нарушают крестоцелование, данное Игорю. Причем оба нарушения крестоцелования выявляют сущностные характеристики противоборствующих князей – Изяслава и Игоря. Именно реакция Изяслава на нарушение крестоцелования привела к смерти Игоря. Дважды в речи Изяслава звучит слово «лесть», за которую он и наказывает князя Игоря; но ни в его речи, ни во всей части, посвященной интерпретации происходящих в повести событий, не находится места ни библейской цитате, ни как таковой позиции автора. Авторская речь представлена повтором слов, звучащих в прямой речи князя: «Созовите Кияны на дворъ къ святои Софии» (реплика князя) [347 сл.] – «Кияном же всимъ съшедшимся от мала до велика к святои Софии на двор въставшем» (слова автора; ср. далее в обращении Изяслава к горожанам: «доспеваите от мала и до велика») [348].

Что же касается образа князя Игоря, оказавшегося также в ситуации того, клятву к которому нарушили, то его реакция противопоставлена тщеславной реакции Изяслава, приведшей к убийству Игоря. Повторим, что последний в своем обращении к заговорщикам произносит: «Почто яко разбоиника хощете мя убити аще крестъ целовалъ есте ко мне ркоуще яко имети мя собе князем ныне уже и всего того и помянул быхъ зане сподоби мя Богь мнискыи чинъ восприяти» [351]. Игорь, таким образом, заявляет причину своего «бездействия» в ответ на преступные действия киевлян: он праведный князь, принявший монашеский чин и отказавшийся от тщеславных стремлений отомстить врагам за нарушенную клятву, что, в конечном счёте, и оказывается главной характеристикой, разводящей Игоря и Изяслава по разным полюсам. Кроме того, в речи Игоря заявлена оппозиция «князь vs. разбойник», восходящая к евангельской «Царь Иудейский vs. разбойник». Подобная отсылка к евангельской парадигме различима и в об-ращенной к заговорщикам реплике Андрея Боголюбского: «ω горе вам нечестивии что оуподобитеся Горясеру что вы зло оучинихъ аще кровь мою прольясте на земле да Бог ωтомьстить вы и мои хлебы» [587]. Упоминание о Горясере отсылает нас к повести «Об убиении Борисове», где Святополк представлен вторым Каином; убийцы же Андрея называются вторыми Горясерами, в то время как сам Андрей произносит реплику, имеющую аналогию в Псалтири (40:10): «Ибо человек мира моего, на негоже уповах, ядый хлебы моя, возвеличи на мя запинание». Христос цитирует этот стих, намекая на Иуду (Ин.13:18; ср. также Деян.1:16). Реплика Андрея о «хлебах» не просто укоризна в неблагодарности; он называет заговорщиков Иудами. Упоминание же «крови, пролитой на землю», отсылает к истории Каина (Быт.4:10 сл.).

Второй блок княжеского обращения, организованного анафорически (первая часть – «о законопреступницы», вторая – «о окаянные»), завершается (а с ним и завершается и вся часть повести) цита-той из Книги Иова, с упоминания о которой и началась эта часть, единственная репрезентирующая Игоря как субъекта: «аще и все тело мое наго оставите нагъ бо изиидохъ и щрева матери моея и нагъ отидоу» [там же]. Таким образом, в той части повести, которая стала предметом нашего анализа, обрамленная структура четко выделена на своем фоне – как семантически выделено пространство, окружающее князя, в которое вторгаются киевские крамольники.

1. Еремин И.П. Киевская летопись как памятник литературы // ТОДРЛ. Т.7. М.–Л., 1949.
2. Лихачёв Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.–Л., 1947.
3. Цит. по: Ипатьевская летопись // ПСРЛ. Т.2. М., 1998. Стлб.350. Далее ссылки на это издание в тексте статьи; в скобках указывается номер столбца.
4. Сир.2:5: «Яко во огни искушается злато, и человецы приятни в пещи смирения»; Притч.17:3: «Якоже искушается в пещи сребро и злато, тако из-бранная сердца у Господа»; Прем.3:6: «Яко злато в горниле искуси их, и яко всеплодие жертвенное прият я» (эта последняя цитата входит в контекст о праведных, принимающих муку от людей ради воздаяния, уготованного Богом).
5. Для оценки библейской мотивированности этой концепции см. старую, но сохраняющую значение работу: Юркевич П.Д. Сердце и его значение в духовной жизни человека, по учению слова Божия // Юркевич П.Д. Философские произведения. М., 1990.
6. Ср. «От избытка сердца уста глаголют» (Мф.12:34); «Отрыгну сердце мое слово благо» (Пс.44:1).
7. Адрианова-Перетц В.П. О реалистических тенденциях в древнерусской литературе // ТОДРЛ. Т. 16. М.–Л., 1960.



Эту статью еще никто не обсуждал
И у ВАС есть возможность высказаться: