А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я


Статьи

Вернуться к рубрикатору

автор статьи : flatron

Артемова С.Ю. Коммуникация в посланиях с условным адресатом


Нравится статья? ДА!) НЕТ(

С.Ю. Артёмова КОММУНИКАЦИЯ В ПОСЛАНИЯХС УСЛОВНЫМ АДРЕСАТОМ (НА МАТЕРИАЛЕ ЛИРИКИ ХХ ВЕКА) // Жанрологический сборник. - Вып.1. - Елец: Ун-т им. И.А.Бунина, 2004. - С.112-118.

Послание является жанром, в котором диалог осуществляется не как риторический прием обращения, а как адресованное Другому слово, предполагающее понимание, реакцию, ответ.

Разработанность методик, исследующих дискурсы, позволила взглянуть на послание с точки зрения теории коммуникации. Конечно, с этих позиций может быть рассмотрено любое художественное произведение, потому что оно всегда предполагает читателя. Но послание отличается тем, что подчеркивает, демонстрирует эту коммуникативную направленность.
Коммуникативная схема послания по сравнению с другими лирическими жанрами усложнена. Во-первых, любое лирическое стихо-творение «обязательно предполагает наличие двух персонажей: имплицитного автора и имплицитного адресата» [1, с. 178]. Следовательно, каждый текст обращен к потенциальному адресату – читателю. Во-вторых, стихотворение можно рассматривать «как обращение к самому себе (т.е. имеет место автокоммуникация)» [1, с. 178-179]. Следовательно, второй общий для всех лирических жанров потенциальный адресат – «я сам». Однако в послании кроме двух указанных адресатов обязателен третий – эксплицитный адресат, «Ты», названное по имени, и этот адресат в жанре послания выходит на первый план. Диалог в послании принципиально закрытый, предполагающий в первую очередь понимание заявленного адресата [2].

Фактор адресации [3] играет, пожалуй, главную роль в жанре послания.

В ХХ веке отрицание возможности диалога с адресатом становится расхожим. И.Бродский формулирует отношения поэта и адресата в эссе «Об одном стихотворении»: «…Читатель становится авторской проекцией, едва ли ни с одним из живых существ не совпадающей. В таких случаях поэт обращается либо непосредственно к ангелам…, либо к другому поэту – особенно если тот мертв… . В обо-их случаях имеет место монолог, и в обоих случаях он принимает абсолютный характер, ибо автор адресует свои слова в небытие, в Хронос» [4].
Примечательно, что в ХХ веке резко возрастает количество посланий, имеющих условного и даже фиктивного адресата. На первый взгляд, в этих посланиях деформировано соотношение коммуникативных схем и на первый план выходит автокоммуникация. В действительности же переход от коммуникации с заявленным адресатом к автокоммуникации не осуществляется. В текстах с фиктивным адресатом подчеркивается принципиальная невозможность понять самого себя. Я сам себя понять не могу и поэтому я обращаюсь к кому угод-но. Хотя бы к весне, которая понимает меня лучше, чем я сам, как у Н.Ушакова «К весне» [5, с.391]. В посланиях к условному адресату принципиальна адресация к Другому, а в текстах, где повышена авто-коммуникативность, такого Другого просто нет.

Послания условному адресату в ХХ веке имеют четыре основные разновидности: адресат – Муза или ее метонимические эквиваленты (стихи, перо, бумага, лира и др.), боги (античные боги или герои, христианский Бог), творцы прошлых эпох (как правило, умершие поэты/прозаики или сама смерть), фиктивные адресаты – объекты и явления природы, предметы и неодушевленные объекты.

Для посланий, адресованных музе, в большинстве своем характерно маркирование адресата в заглавии: А. Блок «К Музе» (3, 7), В. Ходасевич «К Музе» (80), А. Ахматова «Музе» (38), «К стихам» (217), П. Васильев «К музе» (81), О. Берггольц «Обращение к поэме» (306), «К песне» (321), Вс. Рождественский «К Лире» (84), М. Луконин «К поэзии» (98). Если же такой маркировки нет, адресат уточняется в сильной позиции текста – первой строке (реже – первой стро-фе): С. Есенин «О муза, друг мой гибкий…» (1, 125), Л. Мартынов «О ты, Бумага несмятая…» (513), С. Черный «Здравствуй, Муза! Хочешь финик?..» (392), Вс. Рождественский «Друзья мои! С высоких книжных полок/Приходите ко мне вы по ночам…» (251), С. Маршак «Тебе пишу я этот дифирамб,/Мой конь крылатый – пятистопный ямб…» (54). Интонация обращения может быть принципиально разной – от задушевно-патетической до иронически-панибратской, и авторская интенция находится в чрезвычайно широких границах: от выражения благодарности до упрека. Так, в стихотворении В. Ходасевича «К Музе» (80) адресат становится милым сердцу, но потерянным на долгие годы собеседником:

Я вновь перечитал забытые листы,
Я воскресил угасшее волненье,
И предо мной опять предстала ты…
<…>
О муза милая!
<…>
Увы, дитя! Я жаждал наслаждений,
Я предал все: на шумный круг друзей
Я променял священный шум дубравы…

Муза, как и в традиции XIX века, становится alter ego поэта, его помощником и источником вдохновения:

Ты строй мне дом, но с окнами на запад,
Чтоб видно было море-океан…
<…>
Гори светлей! Ты молода и в силе,
Возле тебя мне дышится легко…
(П. Васильев «К музе». 81)

Стихотворение А. Ахматовой выстраивает иные отношения поэта и поэзии (традиционные с конца XIX века, после «неласковой и нелюбимой музы» Н.А. Некрасова):

Вы так вели по бездорожью,
Как в мрак падучая звезда.
Вы были горечью и ложью,
А утешеньем – никогда.
(«К стихам». 217)

Диалог с музой расценивается как влекущий, но одновременно мучительный в стихотворении А. Блока:

Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть.
И такая влекущая сила…
<…>
Для иных ты и Муза, и чудо.
Для меня ты – мученье и ад.
(«К Музе». 3, 7)

Обращение к поэзии и ее атрибутам (жанрам, бумажным носителям и проч.) не только предполагает коммуникативную усложненность (совмещение моделей «я» – «я» и «я» – «ты»), но и демонстрирует специфику диалога как такового: либо адресат и пишущий представляют удвоенный объект (взаимоотражаются), либо одна из сторон (обычно муза) обретает больший вес и начинает диктовать «мучительные строки» – и тогда диалог становится односторонним. При этом сама частотность таких обращений свидетельствует о важности адресата, о попытке субъекта лирики не просто использовать ритори-ческий прием диалога, а выявить некие сущностные отношения к соб-ственному творчеству, которое, выходя из-под пера, осознается как нечто отдельное от поэта, самодостаточно существующее.

Второй разновидностью посланий с условным адресатом являются послания к богам (но не молитвы, которые в данной работе не рассматриваются, так как есть основания считать их отдельным жан-ром со своей спецификой тематики, поэтики и с определенной историко-литературной традицией), например: А. Брюсов «К Деметре» (243), В. Ходасевич «Афине» (222), Ф. Сологуб «Для тебя, ликующего Феба…» (414). Как правило, грань между риторическим обращением к богам и посланием, адресованным богам, маркирована лишь часто-той обращения и принципиальным озаглавливанием текста в традиции жанра.
Послание к богам подразумевает «идеальную» коммуникацию, невозможную в мире людей. Так выстраивается целая традиция обращения к богу пусть неведомому, но обладающему некоей силой, которая позволит состояться идеальному взаимопониманию: Ф. Сологуб «Другу неведомому», 1898 г. (214), А. Блок «Неведомому богу», 1898–1900 гг. (1, 25), В. Ходасевич «Deo ignoto» <неведомому богу – С.А.>, 1905 г. (212). Коммуникация представлена как предел мечта-ний в стихотворении Сологуба:



О друг мой тайный,
Приди ко мне
В мечте случайной
И в тишине
<…>
Явись мне снова
В недолгом сне,
И только слово
Промолви мне.

Идеальность и двусторонность коммуникации подчеркивается и в стихотворении Блока:

Не ты ли душу оживишь?
Не ты ли ей откроешь тайны?
Не ты ли песни окрылишь,
Что так безумны, так случайны…
О, верь! Я жизнь тебе отдам…

Мотив богоискательства, столь характерный для начала века, становится составной частью тематики жанровой разновидности послания и у Ходасевича:

О творец ослепшей жизни,
Погрузивший нас во мглу,
В час рожденья и на тризне
Я пою тебе хвалу.

Появление такой разновидности адресата свидетельствует, видимо, о стремлении к идеальной коммуникации и взаимопониманию собеседников хотя бы в воображаемом мире, раз это невозможно в мире физическом.

Еще одна разновидность условного адресата – поэтдвойник прошлой эпохи: М. Цветаева «Байрону» (60) или К. Бальмонт «К Шелли» (137) и «К Лермонтову» (188). Послания такого рода (в отличие от стихотворений, посвященных поэтам, но не предполагающих прямого диалога) отличаются стремлением обожествить собеседника, но одновременно найти у него общие с собой черты:

Мой лучший брат, мой светлый гений,
С тобою слился я в одно. (К. Бальмонт)

Поэт-адресат становится как бы олицетворением музы и воплощением всего лучшего в себе, на первый план выступает подчеркнутая авто-коммуникативность. Адресат является «отправной точкой» для авто-коммуникации автора, как в трехчастном стихотворении Б. Корнилова «Письмо на тот свет» (133), эпиграф которого называет адресата – В.В. Маяковского, а финал позволяет говорить о соотнесенности имен адресата и автора и месте автора в литературной иерархии:

И прощаясь и провожая
вас во веки веков на покой,
к небу поднята слава большая –
ваша слава – нашей рукой. (135)

Своеобразным эквивалентом разговора с собой «с последней прямо-той» становится диалог с самой смертью в стихотворении А. Ахматовой «К смерти» (192): «Ты все равно придешь – зачем же не теперь?..», где условность адресата компенсируется усилением коммуникативного канала с читателем-свидетелем и собой-объектом. Превращение риторического приема обращения к вещам и явлениям в адресацию уже само по себе свидетельствует о невозможности, но необходимости диалога как такового.

Самый яркий пример условной адресации представлен в такой разновидности адресата, как неживой предмет и бессловесный (заведомо некоммуникабельный) объект. Здесь наблюдается поразительное разнообразие: В. Ходасевич «Цветку Ивановой ночи» (69), «Грифу» (218), С. Есенин «Собаке Качалова» (1, 192), Н. Ушаков «К морю» (319), «Мотоциклету» (84), «Весне» (391), «Вагонам, отслужившим свой срок» (363). Интересно, что этот вариант условного адресата, который можно назвать фиктивным, не предполагает акцента на автокоммуникативности; напротив, как и в послании конкретному адресату, реализуются все три коммуникативные схемы: авторефлексия и имплицитная рефлексия по поводу «присутствия» читателя сочетается с интенсивным разговором с «невозможным», но тем не менее идеальным собеседником:

Международные вагоны,
старинных серий номера
<…>
учтивой вашей тишине
я безгранично благодарен
за все подсказанное мне. (Н. Ушаков).
Или:
Дай, Джим, на счастье лапу мне… (С. Есенин).

Таким образом, вариации адресата демонстрируют единую тенденцию в смещении жанра – стремление к коммуникации, которая почти невозможна, и потому наиболее полно и идеально осуществляется именно в маргинальных своих вариантах.

1. Levin Ju. I. Лирика с коммуникативной точки зрения // Structure of Texts and Semiotics of Culture. Paris, 1973.
2. Об адресации в послании ХХ века см.: Кихней Л.Г. Из истории жанров русской лирики. Стихотворное послание начала ХХ века. Владивосток, 1989. Дмитриев Е.В. Фактор адресации в русской поэзии XVIII–начала ХХ вв.: Автореф. дис. … д-ра филол. наук. М., 2003.
3. Один из шести факторов коммуникации, выделенный в: Якобсон Р.О. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «против»: Сб. статей. М., 1975. С. 193–230.
4. Цит. по: Бродский И. Сочинения Иосифа Бродского. В 7 т. Изд. 2. СПб., 1998–2001. Т. 5.
5. Здесь и далее тексты цит. по 2-му изданию Большой серии «Библиотеки поэта» (изд. «Сов. писатель») с указанием в скобках страницы.



Эту статью еще никто не обсуждал
И у ВАС есть возможность высказаться: