Сколько пройдено дорог сколько пропито монет
Перейти к содержимому

Сколько пройдено дорог сколько пропито монет

  • автор:

Магамед Жамбаев — Игра в рулетку

Скачать песню Магамед Жамбаев - Игра в рулетку

Сколько пройдено дорог,
сколько пропито монет!
Думал в жизни выйдет толк,
только толку в жизни нет!

Сколько раз в любовь играл,
и выигрывал джекпот ,
сколько женщин потерял!
И в итоге я банкрот!

Что наша жизнь игра в рулетку,
и ты свой шанс в судьбе искал!
Но дарит друг, фортуна редко,
нам голливудский свой оскал!

Но быть может повезёт,
И судьба когда-нибудь,
прикуп на ухо шепнёт,
и с нуля начнём свой путь!

Сколько пройденных дорог,
Сколько пропитых монет!
Может в жизни выйдет толк,
только толку в жизни нет!

Что наша жизнь игра в рулетку,
и ты свой шанс в судьбе искал!
Но дарит друг, фортуна редко,
нам голливудский свой оскал!

Звезда надежды — посланье светлое идущим вслед за нами

03 февраля ’2010 19:23

Просмотров: 26354
Добавлено в закладки: 2

Поднять работу в данном разделе

Услуга «Покажи себя сам» (шапка сайта)

Звезда надежды – посланье светлое идущим вслед за нами

Пусть сила мысли воссияет звездой во мгле предутрия предтечею рассвета,
началом пробуждения сознания в себе самом и светлом единении со всеми,
кто идет навстречу Солнцу!

1. Исповедь потомкам

— Кто ты, явившийся в ночи безмолвным гласом свыше?
— Я тот, который всегда рядом, во всех мирах.
— Как называть тебя?
— Зови меня Незрим.
— Найдутся ли слова, определения, что могут приоткрыть мне качества твои?
— Нет категорий тех и рамок, способных охватить изначальное, возведённое в бесконечную степень совершенства правящей руки Предвечного.
— Как слышать я тебя могу, где мир твой, где причал, исток божественного вдохновенья?
— Пронизывая всех миров пространства, времён определяя бег, я в каждом и везде, я – постоянство воплощенья истины миров Всевышней Прави.
— Так значит все услышать смогут, коль захотят вот так, как я, безмолвный голос твой внутри себя струной небесной лиры?
— Услышать смогут, да не все, лишь те, кто смог принять живой огонь, что чистит душу, в ком просыпается Великий Дух Творца, чьи помыслы чисты и светлы устремленья.
— А для чего меня избрал ты обратившись?
— Ты сможешь сказку написать, и разыграть её, живой исполнив явью.
— Да, сказки я писать умею, да и рассказывать, но вот играть.
— А что вся эта жизнь, коль не игра, и явь из нави правью образуясь, играет в воплощеньях чередуясь.
— И чем же станет сказка эта для тех, кто будет в ней играть?
— Звездой Надежды обернётся в глухой ночи, когда уже нет сил идти к рассвету, когда все пали и молчат в дремучем сне, забыв, что были живы. Звезда надежды на Востоке взойдёт, чтобы сказать, что скоро утро, что тьма уйдёт, а с ней чреда иллюзий, что как оковы души оплетали.

Донецкая ночь. Звёздное начало

Где солнца взгляд всю степь ласкает,
А мрак ночами в поле блудит,
Туман в оврагах нежно тает,
Где гул копра тревожно будит.
Где вздыбился безликой массой
Горб шахты дважды терриконный,
Где над украинской террасой
Ночами бродит месяц сонный
Под тихим взглядом небосвода
Мечта родилась одиноко
Та, что была с зарёй восхода
Хранимая движеньем рока.

Я смотрел на звёзды и казалось, что они разговаривают со мной. Проходили часы, а я не мог оторваться от этой неземной красоты.
А над горизонтом мерцали огоньки копров, вставали силуэты терриконов, этих молчаливых гигантов донецкой степи, от которых тянуло какой-то тухлой пустотой и безнадёжностью. Но несмотря на это, где-то там, в середине семидесятых моё звёздное небо было той сказкой, которую мне открывала добрая волшебница – донецкая ночь.
Все мы родом из детства, оттуда, где мир открывается нам чарующей вереницей пёстрых красок, немыслимых цветов, буйством запахов и звуков. Тогда мы ещё настоящие. Нас пока не успели переделать. Мы открыты всему вокруг и способны услышать даже звёзды и Луну – великую странницу ночи. А потом …, потом нас закрывают, и лишь немногие, очень немногие продолжают видеть и слышать, пока не забывают, что когда-то были детьми.
В многоголосии звёзд со мною говоривших, мне выделить хотелось тот один знакомый, дивный голос, что звал куда-то в даль, манил чудесным пеньем, да только в небе я не мог найти источник вдохновенья. Не зрим он был, но где-то там средь россыпей из бриллиантов Млечного Пути я знал, что рано или поздно, но всё ж смогу его сияние найти.
Город моего детства – маленький шахтёрский городок Родинское, через название которого в сознание вошло понятие маленькой Родины, один из сотен городов и посёлков, выросших в донецкой степи времён покорения Донбасса, благодаря выносу из недр немыслимого количества земной плоти, используемой для броска в светлое будущее, заручившись поддержкой научно-технического прогресса. Знали бы мы, какое будущее нас ожидает… Но тогда, в середине 70-х даже этот терриконный сюрреализм в сопровождении индустриальных гимнов казался сказочной горной страной, подёрнутой розовой дымкой детства.
Наверное тогда и родилась мечта, поддержанная силой Провидения, влекущая в мир дивной чистоты, в заветный край с простым и светлым счастьем дорогой под высокою звездой, название которой – тайна, но тайна та, вдруг обратившись ко всем живущим под небесным сводом, вручит когда-нибудь ключи от двери, что в голове у каждого все тыщи долгих лет сокрыта. Звезда же та Звездой Надежды пусть зовётся, а имя светлое её пусть вскоре всем предстанет наяву.

К далёким берегам неведомой земли мечты порой уносят наши мысли в надежде обрести обитель счастья, где нет постылой суеты и исполняются желанья. Где жизнь течёт спокойною рекой, питая всё вокруг живою влагой, где на раздолье лучезарных далей дождём с небес струится благодать. Мы видим счастье там, за горизонтом, но сколько не иди, сбивая ноги, не станет ближе горизонт. А ведь имеется при нас всё изначально, мы всем наделены сполна. Однако чтобы это всё увидеть ясно, ещё ведь нужно ясно понимать, прозревши не глазами, а душой. И может быть тогда раскроется святая тайна о том, что Рай всегда с тобою, особенно когда стоишь весеннею порою в благоухающем саду на предками завещанной тебе земле.
Есть островов гряда в далёком Тихом океане, что названа в честь странника отважного была. И на одном из них он и нашёл последний свой приют. Зовутся Командорскими они в честь командора, чьё имя Витус Беренг. Да и пролив, что отделяет иль соединяет две земли, Восток и Запад, ведь тоже именем его зовётся – Беренгов пролив.
Примерно так мне говорила мать в далёком детстве. Отец же мой служил на Тихоокеанском флоте, с камчатских дальних берегов привёз на Украину маму он мою. Я слушал матери рассказ, рисуя пред собою прошлого далёкого картины. Вот он, бесстрашный командор, отважный Витус Беренг ведёт свой бриг столь гордый и прекрасный в морскую даль, к неведомой земле, надеясь отыскать своё он счастье, своей звездой надежды согреваем, в единстве с верною командой корабля сквозь бури и невзгоды. Ах. если б не проклятая цынга. Рассудок детский мой был возмущён предельно. Как можно так вот оборвать надежд всех светлые мечты. Не нравилось сказанье мне сие. Хотелось передумать как-то по другому. И думал долго я, десятки долгих лет, пока не стал писать для вас вот эти строки.

Кроме двух шахт ещё одной достопримечательностью нашего городка была лиманская балка. Охватывая его юго-восточную часть, она тянулась в сторону загадочного для нашего воображения Казённого леса и куда-то дальше, в неизведанные дали, на край земли. На другой стороне балки было почти слившееся с городом село Лиман, ставшее частью самого Родинского.
Говорят, что ещё в далёкие, славные дошахтные времена по балке протекала речка, но дети индустриализации – окрестные шахты попытались утолить свою ненасытную жажду, поглотив её без остатка.
Зимой балка превращалась в настоящий испытательный полигон детской смелости и игрового воображения посредством лыж, санок и коньков, а весной, как только склоны покрывались зелёным ковром, нас с неистовой силой манил гул майских жуков и аромат фиалок.
Большинство семейных и советских праздников балка так же разделяла с жителями нашего города. Живой островок был живым магнитом для нечёрствых, а люди тогда ещё были достаточно свежими, вёсны радостными, а зимы снежными.
Из окон моего пятого этажа кроме десятка терриконов, села и балки ещё был виден балочный лесок, скорее посадка – любимое место летнего досуга детворы. здесь мы, подражая Робину Гуду, вживались в образы лесных людей и как же здорово всё это было. Достаточно густые заросли скрывали нас от палящего летнего солнца и зевак. В прохладной тени радостно мечталось о чём – то большем, значимом для всех, но миновали времена ребяческих утех и много лет спустя я вновь пришёл сюда, а до меня сюда пришла беда. Посадка жалкая и запустенья вид пред взором до сих пор моим стоит. И люди те же здесь, всё те же их слова, а балка вот не та, ни мёртва, ни жива.
Балка научила меня очень многому; лишь теперь, спустя года, я понимаю, что дух родной земли, который я с детства впитал, я впитал именно здесь, на склонах волшебной лиманской балки.

А я всё продолжал смотреть в небо. Луна притягивала взгляд мой. Казалось мне тогда – она живая. Седой ковчег, неся её в пространстве, эфирными ветрами подгоняем, магнитные наполнил паруса и звал меня с собой в миры, что выше, чем земные. И я в мечте своей скользил в ладье Молочною рекой в миры незримой Прави, откуда позже мне явился зов незримого безмолвья.
Невидимая нить соединяла нас и многие часы я мог беседовать с ночной скиталицей, делясь с ней самым сокровенным и на неслышные свои вопросы всегда безмолвный получал ответ. И я учился слушать тишину, таящую в себе гармонии космических симфоний и множество других словами трудно выразимых форм, в которых кроются возможно все главные загадки бытия. Особенное что-то было в тех ночах подлунных, быть может от того, что думалось свободно и легко. И снова ждал я ночь с великим нетерпеньем, чтобы мечтам предаться с упоеньем и вновь беседовать с Луной, скользя в мечте молочною рекой.
Когда я старше стал – немного подзабыл о том, как среди звёзд в ладье своей скользил. И закрываться стал, чтоб сохранить до времени услышанное в детстве, не растеряв весь жемчуг без остатка всуе. Однако же немного позже во мне открылся вдруг иного рода интерес, который проявился в чтении особых книг, в которых я искал ответы на вопрос о том, как мне приблизиться немного к звёздам. Свет фантастических романов мне осветил начало долгого пути мечте навстречу. На светлом поле из страниц я повстречал отважных командоров, несущихся к далёким звёздам через Вечность на звёздных бригах, светлых кораблях. Я бороздил миры иные, вживаясь в образы межзвёздных робинзонов, чтоб встретить то, что раньше знал и видел да только вовсе позабыл. И каждый раз всё вглядываясь в небо ночи, я без остатка растворялся в нём. Какие тайны ты хранишь, святое небо? Что хочешь ты сказать безмолвно людям, когда в ночи вновь запускаешь ты созвездья в пресветлый, бесконечный хоровод? Я знаю точно – нету в мире тайны, которая бы вдруг не стала явью, вот только поскорее бы проснулся святой, подзвёздный, солнечный народ.

Изгиб гитары жёлтой…

Пленив моё воображение, однажды в жизнь мою вошла она. Изысканными звуками души моей коснулась, чтобы остаться в ней навеки. Какими силами сотворена была ты в порыве неземного вдохновенья. Чтоб проникать в сердца, преград, кольчуг не зная звенящею стрелой немыслимых гармоний. Не выстоял и я, приятно поражённый, уговорив своих родителей в тринадцать лет купить мне первую мою гитару.
Открылся новый путь и небо улыбнулось, качнулись звёзды в синей вышине, от вышних звёзд посланниками Прави мелодий звуки дивные спешили уж ко мне. Прошли года, десятилетья миновали, но память трепетно хранит то первое очарованье встречи с прекрасным сотвореньем дивнострунным и вспыхнувшее чувство восхищенья, которое несу я в сердце до сих пор. И каждый раз, беря гитару в руки, я чувствую её живую душу, что силой струн из ниточек гармоний и волей чистых, светлых устремлений сплетает вновь в сердцах неравнодушных мелодий благостных затейливый узор. И души наши вторят благодарно её гитарной трепетной душе, очистившись от шелухи и скверны злого мира, что вечно лжёт, но просит вновь дождя, от жажды пустоты изнемогая. И вот опять спешит на помощь бескорыстно созвучье струн к пространствам измождённым глотком живой воды и снова будит мертвенность ночей, во славу дня и жизни солнечно играя.

Мой милый, добрый человек! Тебя со мною нынче нет в обличье прежнем, но память светлая и связь незримой нитью со сказками через живые образы, творимые тобой, нам до сих пор общаться позволяют. Бабушкины сказки были настолько жизненны и правдивы, что невозможно было усомниться в реальности происходящих в них событий. В этих чудесных сказках невидимый мир до такой степени тесно вступал в контакт с действительностью, что полевые дивы, домовые и другие незримые сущности казались такими же реальными, как свет Солнца или блеск Луны. А рассказы о войне были до такой степени яркими, что мне казалось — вот я вижу деда, бегущего из плена, заросшего, косматого и страшного и бабушку, идущую его спасать и волею судьбы вдруг встретившись на поле в кукурузе старанием невидимой звезды или другие тяготы периода беды, которые сплотили всех во свете, чтоб выдержать годину лихолетий.
Несмотря на войну, голод и разруху ей удалось поднять на ноги восьмерых детей, одним из которых был мой отец, сохранив в сердце наперекор тяготам и лишениям чистый, живой огонь веры в добро и милосердие, передав его частичку своим детям и внукам. И когда на смертном одре оказался мой дед и отец спросил бабушку Марию или Марусю, как её называли внуки, отчего она так горько рыдает и скорбит, ведь дед был с ней зачастую предельно жесток, бабушка ответила : «И ничего – то ты Витя не знаешь. В голодовку люди семьями вымирали, а вы у нас все целенькие остались, благодари Бога и отца за это!»
Великие славянские Матери! Кому же благодаря как ни вам мы есмь как зёрна единого колоса, звенящего под Солнцем зрелостью мыслей от испитого в детстве молока материнской любви и мудрости. Ваши детские, добрые сказки и колыбельные песни становятся для нас той жизненной программой светлой самореализации, в которой наше сердце открывается божественным ритмам Вселенной, способное прочувствовать во всей полноте свою значимость, как яркую частичку единого великого общего блага, как проявленного океана вселенских гармоний с гаванями простого, тихого счастья.
За несколько лет до ухода в мир иной у бабушки открылся дар. В восемьдесят лет она начала писать стихи, которые были посвящены в основном ранней потере одного из внуков и одной из дочерей. Свои стихи бабушка не записывала, а запоминала, так как уже почти ничего не видела.
Когда я увидел бабушку в последний раз, то понял, что все её сказки не вымысел, не плод богатого воображения. Это была её вторая, невидимая жизнь, в которую она свято верила, и которая помогала ей оставаться всегда собой.

Улетели птицы в дальние края
А я жду и верю, что опять
Вновь вернётся молодость моя
Вместе с птицами, достойными летать.

Через тернии к звёздам

Непросто уберечь себя от скверны, когда всё меньше чистых слов, в которые заложена была глубинность понимания Великой книги жизни, рождавшей осознание того, что мы все вместе есть тот кладезь дивных знаний, способный сохранить свой род от разрушенья живою, родниковою водой, которая хранит всю память рода, а так же то, что есть под нею и знание того, что будет позже, объединяясь в бесконечность бытия живой многопроявленностью форм.
Вся грязь и мерзость, что уродует живую Землю берут своё начало всё же в наших грязных мыслях и лишь потом материализуются на грубом плане. И стонут наши души ежечасно от лжи, раскинувшей невидимые сети через свои нечистые, продажные каналы, опутав липкой паутиной прекрасную, зелёную планету. А всё из-за того, что оборвали главную, связующую нить, соединяющую нас с далёким нашим прошлым. И вот уже бредём по миру мы убого, забыв себя, корней своих не зная и от того в ловушки угождая, расставленные ложью повсеместно.
Когда я думаю порою вот об этом, то вспоминаю фильм один из детства, который зацепил невидимые струны души моей, и те рождённые мелодии по жизни следуют за мною до сих пор. Фильм был о девушке с другой планеты. Девушку звали Нийя. В фильме повествовалось о том, как астронавты-земляне на корабле «Астра» летят спасать гибнущую планету—Родину Нийи, на которой не осталось чистой воды и свежего воздуха, а жители панически боятся дождей, поскольку вместо влаги небеса одаривают кислотой, возвращая невеждам плоды их заблуждений. Благодаря бурному развитию индустриальной эпохи в прошлом, на планете в настоящее время любая прогулка без противогаза может стать последней.
Астронавтам открылся унылый пейзаж, где под свинцовым небом улицами полуразрушенных, ядовитых городов бродят дефектные люди-тени, пряча под масками свои уродливые лица, становясь зачастую добычей животных-мутантов—безраздельных хозяев городских глубин. Чистый воздух можно купить у корпорации, которой выгодно медленное умирание планеты. Во главе корпорации стоит уродливый карлик—Туранчокс.
Фильм заканчивается обнадёживающе. Экипаж «Астры» спасает планету, идут чистые, живительные дожди, зеленеют первые саженцы. Жизнь спасена благодаря чистым сердцам неравнодушных людей из разных миров. И только повзрослев я осознал истинный смысл, которым был исполнен этот фильм. Тогда, в начале восьмидесятых мы не могли себе представить, что такие дожди вскоре пройдут и у нас, а слово «корпорация» было каким-то ругательным и чужим. Вот уже и у нас появились обширные территории отчуждения со всевозможными мутациями и невидимыми опасностями, а нашими государствами управляют такие же главы корпораций с душами уродливых карликов, для которых есть только сегодня и сейчас, а после хоть трава не расти. А по нашим улицам бесцельно бродят люди также скрывающие свою сущность под лживыми масками без которых выжить в искусственном мире весьма непросто. Какая потрясающая прозорливость автора.
Вспоминаю слова из фильма: «Ещё вчера наши реки были чисты и мы говорили, что на наш век хватит… Не хватило. » И вот гляжу я на мерило чистоты, которым есть вода в загаженных, полуживых, несчастных наших реках и спрашиваю про себя: «Что же ещё вам нужно люди, чтоб показать насколько нечисты и мерзки ваши мысли, какой удар должны вы испытать, чтобы понять, что дальше ждёт вас пропасть или согласны вы тихонько вырождаться, бредя безмолвным стадом, безвольно чьи-то указанья исполняя и деградацией своею наполняя нечистые, бездонные карманы?!». А как же наши дети, какой порочный и бездарный мир передаём мы им в наследство? Пассивно наблюдая, как кто-то искривляет их сознанье, доверив их пустым учителям, переложив свою ответственность бездумно на кого-то и пожиная горькие плоды своих неведений, спешим хулить и обвинять всех окружающих, но только не себя. Ни есть ли мы причиной нашей серой и бездарной, горькой жизни, и все суды, обещанные свыше, вершим мы над собою только сами под терпеливыми, святыми небесами. Когда молчим мы и проходим тихо мимо того, что оскверняет наши души, что губит и уродует пространство нам данное для миропониманья – становимся мы мерзкою причиной, преступниками тихих соучастий убийства поэтапного Природы и многих её светлых проявлений, всей чистоты, завещанной нам свыше Великим Созидающим Началом.
Я благодарен детству своему за то, что были в нём те светлые деянья, когда кинематограф сеять мог разумное и доброе, и вечное. Посеять смог он и в моей душе. Я приглашаю собирать обильнейшие всходы, когда пройдя сквозь тернии страниц, что полнят книгу жизни вдохновенно, узреть мы сможем имя той звезды, надеждою манящей в бесконечность, что благовестом светлым уже взошла над предрассветным миром.

Как бьётся кто-то в своей тайной, тёмной злобе, пытаясь опорочить и унизить святое прошлое великого народа, боясь того, что витязи проснуться, расправившись во всей своей красе и молодецкой удали, срывая путы с душ, ломая кандалы. Подсовывая лживую историю о том, как святость принесли на острие меча и заревом пожаров осветили путь, что ограничен рамками благочестивых наставлений в угоду правящих посредников между людьми и небесами, нас оторвали от кормилицы-земли, направив истину искать под своды тесных храмов, повырубив святые боголесья. И вот мы молим у распятья о здравии и радости, но вновь на нас с креста скорбя лишь смерть взирает.
Но стоит выйти в лес иль в поле, упав на мягкую постель душистых трав или обняв руками дуб, прислушаться к веков сказаньям, немного погодя увидишь ясно, как свет струится от земли. Так где же счастье, где же святость; в благопристойном, позолоченном мешке или под куполом святой, небесной сини, под свежим пологом лесов, что дарят жизнь всему дыханьем чистым в благоухании тончайших ароматов цветов и трав, журчанием ручья, живою влагой. Всё было изначально чистым и святым на нашей голубой планете и счастьем полнилася жизнь, смеялись звонко наши дети. Но кто-то нам мешает вспомнить это, чтобы удобней было управлять безвольным, спившимся народом, однако находились старцы, что уходили в лес уединённо, поддерживая силой светлых мыслей, молитвой праведной о благе для народа, духовный уровень ослабленного рода от окончательного скатыванья в пропасть. Не тесных келий тусклый свет, а вольный ветер, шёпот звёзд несли сознанью просветленье, не догм унылое ученье, а смелый мысленный полёт.
Как вспомнить нам, что было прежде того, что выставлено правдой удобного кому-то поученья? Всё в наших сказках и преданьях, ну и конечно в языке, хотя в веках его и упростили, стараясь образность убрать, но всё же есть ещё слова, что могут правду показать. Русь иль Расея, сеящая свет! Всегда являлась ты оплотом светлых сил. Как ни старались оболгать, унизить твой народ, как ни душили, ни терзали твою плоть, пытаясь испоганить твою душу, ты поднималась каждый раз, восстанешь и теперь, объята пламенем невидимой войны, как птица Феникс вновь из пепла. Восстанут и твои богатыри – былинно светлые герои.
О, княже, Гой еси Олеже вещий! Чей образ более моей судьбою правил, чем тот, чьё имя символом священным с рожденья матерью подарено мне было. Когда мне позже мать зачитывала строки седых былин, сказания великого поэта о славных днях Руси святой и светлой, народ чей славил Правь, не зная ига, я видел свет земли и боголесья, волхвов святых – зачем же лгут потомки в угоду тьме, теряя связь с корнями, всё славя ложь и днями и ночами.
Последний мудр из княжеского рода, ты грозно боронил родную землю, и посвящённый в тайны Ведунов предчувствовал бессилие потомков, не знавших степени грядущего коварства. Пал не в бою, но был ужален злобой, что по другому не могла достать героя, как только лишь змеёю гробовою.
Воскресни же Дух чистый и бесстрашный! Верни потомкам дар забытых предков. Не их удел довольствоваться в клетках своих квартир бездарной суетою!

Из за чего имеется конфликт между детьми и их примерными отцами? Так повелось: из года в год, из века в век, плодя земную ложь под небесами, не зная образа иного бытия, детей своих мы отвергаем сами. Их души не приемлют фальши слов и зачастую мы становимся врагами. Навязывая виденье своё, которое нам тоже навязали, мы искривляем чьё-то бытиё уверенно, бездумно, без печали.
Чтобы однажды не разрушиться совсем нам дети боли, лжи остатки возвращают, но загнанные нами же в тупик, ещё при жизни дух свой умерщвляют.
Но ведь когда-то это началось, в природе лжи следов мы не находим, но по искусственному кругу слепо бродим, раскачивая тем земную ось.
Поведаю я маленький секрет, как поколения опять вернуть друг другу и вырваться из заколдованного круга, и встретить обновления рассвет.
Мы зачастую проживаем жизнь чужую, нам нарисованную кем угодно: родителями, школой, государством, но только не собой. Однако ни один из тех авторитетов не видит, не имеет чёткой цели; всё зыбко и не ясно, как в тумане, а благие бы вроде намерения заводят зачастую нас в болото или куда ещё похуже.
Но всё же рано или поздно мы привыкаем жить в болоте, и как порою бы нам не было противно, смиряемся и с этим положеньем, иной-то жизни ведь не знаем, а утром на похмелие страдаем, ведь так же делали и деды, и отцы так пусть же делают и дети, забывшись на мгновенье, а потом – брести, сгибаясь под кнутом распорядителей лукавых. Всё повторяется, порочный замкнут круг, но как — то на рассвете кто-то вдруг в неистовом порыве засияет вдохновеньем и сквозь тоску дремучей ночи, в ярчайшем зареве увидят все, что лес вокруг: волшебный, сказочный и чистый, что в том лесу для чистых сердцем исполняются желанья, и образ новый вдруг появится, надеждою зовущий в мир детских грёз, к родной земле любовью вездесущий. Для тех, кто смел и духом твёрд, мечтою окрылённый, кто не боится быть собою там, где серость стала нормой пускай идёт со мной вперёд мечте своей навстречу средь топей гнилостных болот туда, где новый день встаёт и благостные речи журчат привольною рекой, небесным вторя лирам, где встала новая звезда живым ориентиром.

Должно быть я казался немного странным для окружающих меня людей, учась в обычной, средней школе, ничем особым вроде бы не выделяясь, ну разве, что умением рассказывать стихи. А странным я казался видно тем, что верил в свои детские мечты и в то, что существуют идеалы. Переходя из класса в класс мне становилось всё тоскливей от того, что странная бравада вульгарным хамством считалась высшим эталоном проявленья силы становления характеров моих ровесников и соучеников. В противовес невежеству толпы, как мне тогда казалось, учителям я почему-то верил, быть может потому, что было меньше равнодушных. И хотя между школой того времени и нынешними учебными заведениями, которые стали больше напоминать огромный, отчуждённый от учащихся академический базар с фальшивой внешностью напущенной учёности, выворачивающей карманы наизнанку, их внутренняя суть и образ воздействия остались всё теми же: всё те же штампы, методы и формы по ваянию стандартного обывателя со среднестатистическим интеллектом.
Системе наплевать на то, что триединство духа, тела и души и есть тот настоящий человек – вершитель подвигов, творец миров, Вселенных. Хотя точней сказать – не наплевать, скорей невыгодно ведь ей, чтоб было это триединство, а то ведь как же управлять, когда вдруг умным или даже мудрым станет стадо, нет, это ей совсем не надо.
Быть может от того душа ученика сопротивляется насилью над собой, используя вульгарность, хамство как защиту от вторжения из вне, чтоб сохранить хотя бы малое от светлого, свободного в себе. Но всё ж раб лампы или раб системы для пользованья благами её, обязан правила принять на вооруженье, чтоб защищать её от посторонних, которых не смогла машина переделать под образ и подобие своё. И с каждым годом рамки только уже, хотя твердят хозяева рабу: «Свободен ты, смелее делай выбор: жить в камере иль быдлом быть в хлеву».
Однако нам не странно то, что мается, терзается душа. Кто нам сказал о том, что этот мир был создан для страданий. Вам нужно подтверждение того, что Рай возможен здесь и даже вот сейчас? Так посмотрите повнимательней на маленьких детей. Для них весь мир, они ведь в это верят, им по их вере светит Солнце и звенит ручей, во благом бархате ночей им что-то шепчут звёзды через Вечность. Они ведь знают Бога, но им не так уж важно кричать об этом на весь мир, Отец у них внутри, он с ними говорит травинкой иль пчелою, ну а когда свободным ветром колыбельную нашёптывает песню, то открывает главные все тайны мирозданья. Зачем же губите вы сами светлый Рай, который подарить вам могут ваши дети, когда на взлёте обрезаете мечте их крылья, считая их наивность глупой и не нужной, а может именно вот в этом ваш ключ к спасению заложен. И не с проста сказал Спаситель: «Будьте же как дети». Уж он-то знал наверняка, о чём нам говорил, хотя кому-то в своё время и казался слишком странным. Или вон тот, который средь невзгод, сажая сад свой всё о радостном поёт – для многих будет он казаться непонятным, но всё же неосознанно от суеты и гари городов их души вдруг потянутся к нему, чтобы испить нектара чистых слов и испытать блаженство то, которое не купишь.

Русь моя проснётся

Как нравится ругать нам всех ушедших вождей и тех, кто правит этим миром, не углубляясь в прошлого неясные картины, приняв на веру чьи-то постулаты. Ну почему вдруг рухнула страна, владевшая одной шестою частью суши, и почему на маленьких осколках, возникших так же с нашего согласья, нам лучше жить, увы не стало.
Не потому ли, что помимо помогавших красть нашу радость, действуя лукаво, врагам и всем нечистым силам и продолжающим вершить не созиданье, а разрушение во имя благих целей, свою добавили мы лепту согласившись с чужими формулами видения счастья.
Мы сами позволяем им глумиться, когда натягиваем тесные наряды чужих покроев, взглядов, убеждений на наш могучий, вольный, гордый стан. Им нужно приучить нас несть покорно свой крест по нашим пепелищам, и здесь они в еде не разбирают – Мать-Украина то или Узбекистан.
Если б тогда, в конце восьмидесятых смогли бы мы увидеть поэтапно, что сделали с народом и страной – все посчитали бы, что это просто плод больной фантазии, сознанья искаженье, патологическая слизь воображенья.
Увы, видать нам нужен был весь горький тот урок, чтоб не лежать покорно у чьих-то грязных ног. Нам нужно вспомнить лучшее всё из того, что было, имея крепкий корень родовой, иначе ждёт нас всех постылая могила не на своей земле, а в проданной, чужой.
Когда мы делимся на группы и на партии, единство нарушая скудоумием, то поощряем тёмные деяния невидимых хозяев преисподней, которые ареной своих козней избрали чистую и светлую планету, в рабов всех превращая постепенно и главные удары направляя в святое сердце, истекающее кровью. Вначале оторвав народ твой от земли подменой ценностей фальшивых, тебя, святую Русь крестили мечом и адским пламенем, что пожирает территории твои до наших дней, а сыновей твоих и дочерей по языкам и территориям делили, нарушив целостность славянского щита в угоду злых ночей, затмив умы науками пустыми, всё уводя от главного – того, что в каждом Бог, который терпеливо ждёт, когда же мы вернём божественность планете. Однако мы увлечены другим: как правильно молиться иль креститься и не грешно ли в пятый раз опять жениться, а если там чего-то и грешно, то подаянием ведь можно откупиться, особенно когда на благие ты жертвуешь дела – позолотить к примеру купола – вложение сумеет окупиться. Перевернули всё, что говорил Христос, вещая нам о жизни торжестве, а на груди мы носим знак распятия его, как символ смерти, и вместо ангелов нам черти всё шепчут «Вера твоя самая святая от края мира и до края. С тобою Бог, ты – его меч, руби же вражьи главы с плеч!»
Мы знаем, что нам истину преподнесли на острие меча, в багровом зареве пожарищ, а коли так, то можно ль говорить, что истиной является она. Когда все средства хороши для достиженья цели, пусть даже благостной её нам объявили, а между тем для утвержденья жгли и всё рубили, позвольте усомниться в том, что сущность Божия за этим всем стоит, или вы скажете, что благо – динамит, несущий смерть, пусть даже и во имя жизни. Уверен, Бог сполна нас одарил, но самый главный его дар – конечно жизнь во имя счастья на благодатной, родовой земле.
Когда поймёт всё это часть людей сердцами светлых, чистых устремленьем, пусть понесут скорей благую весть по свету, им непременно радость улыбнётся. И в звонком смехе детворы, покинув склепы городов, умывшись чистою росой, святая Русь моя всеблагостно проснётся!

Небо становится ближе

Когда мы вдруг чего-то пожелаем, однако всё стоим, не двигаяся с места, не веря в собственные силы иль просто ждём, что всё исполнится вдруг как-то невзначай само собой, порой поглядывая в небо. Но небо любит тех, кто ищет, идёт тернистою дорогой, забытый путь всё расчищая к роднику. Так вот, когда мы пожелаем, но не идём, чтобы достигнуть цели, стоит и жизнь, смиренно ожидая от нас осмысленных, уверенных шагов.
Со мной же было так: в последних классах школы мечта о небе слишком ярко сплелась с моим воображеньем, усиливаясь многократно картиной Млечного Пути. Не видя же столь ясной цели, я долго выбирал дорогу, всё чаще слушая пространство – куда же всё же мне идти? Где взять тот старт, который к звёздам откроет дивный, светлый путь, с каких высот их лучше видно и в чём же их ночная суть?
Мой выбор пал на армию, на лётное училище, на град с двукняжьим именем Борисоглебском названный, где для страны готовили бесстрашных истребителей с высот просторы Родины достойно охраняющих. А там, из стратосферы ведь все звёзды ближе кажутся, маня отважных лётчиков в отряды орбитальные, а там, как мне казалося – уже пути открытые к планетам нашим солнечным, в миры чужие, дальние.
Отец же мой – шахтёр бывалый, верша рабочий, тихий подвиг, чтоб сыновья достойней жили всерьёз идею не воспринял. Своё он видел продолженье преемственностью поколений в учёном сыне-управленце – стратеге шахтного пути. Но для меня тогда казалось, что променять в небесной сини перед началом восхожденья зовущий свет своей звезды на дорогое подземелье с набором благ, зарплат и премий с неслабой жизни перспективой сродни предательству мечты. Видать на споры, убежденья у папы не хватило сил, и я к большому удивленью решил, поехал, поступил.
Что будет дальше я не знал, но чувствовал, что кто-то помогал незримо и испытывал на прочность, он многое понять давал, но в диалоги не вступал, когда же маху я давал он за меня переживал, возможности предоставлял исправить мне неточность. Я знал, что он внутри меня и мне казалось это я, моя неявная, другая половина, ведущая дорогой звёзд над мрачной бездной по мосту в мир счастья и всех детских грёз бесхитростно, мечте навстречу. Когда же вдруг срывался вниз и жизни ощущал каприз играющей моей судьбой как в море щепкой, я обращался в тишине к светилам в синей вышине – их благостный, незримый свет ложился мне на плечи.
За ряд коротких, летних дней вдруг стала ближе и родней мечта моя, когда зачислен был курсантом, и я пошёл навстречу ей туда, где может быть светлей, одев покорно сапоги, звеня талантом.

Ты помнишь наши первые полёты…

И вот уже полёты «на носу», а с ними и возможность оторваться от суеты и от земли и где-то там, в небесной сини уже я видел корабли, летящие навстречу звёздам, несущие меня к мечте в миры, что благодатней и правдивей, сияющие Правью в чистоте. У каждого из нас, что шли дорогой в небо мечта была конечно же своя, но я хочу сказать «Спасибо!» Провиденью, что были рядом верные друзья, такие же мечтатели, небесные романтики, как я, несущие внутри всю глубину понятья чести, достойные сыны своей земли.
Романтика исчезла очень быстро, исчез мираж об офицерском благородстве, высоком пафосе о жизни ради чести, о мудрости высоких генералов. Высокое всё в рамках той системы, подверженной гнилому разложенью, не встав на ноги и не оперившись, не став орлом, птенцами умирало.
Но школа добрая получена была, что дух в невзгодах первых укрепила, пришла какая-то неведомая сила, которая затем преградой станет на пути нечистым силам наступающего зла.
Казалось нам – подняться в небо – сродни тому, что стать, как птица, летая гордо и свободно в бескрайней, синей вышине. Да только там нашли мы рамки, предписанные нам программой, учась жизнь строить по приборам во имя чьих-то миражей.
Рано или поздно миражи и иллюзии исчезают, оставляя горечь во рту и разочарование от неверно выбранного пути. Однако небо остаётся всё тем же, меняя лишь цвета живых красок величайшего Художника. Ржавеют самолёты, нету керосина, а птицы продолжают летать всё так же привольно, как и миллионы лет назад. А есть птицы, которые летают между звёзд, времён, эпох не зная. Это наши детские мечты. Мы запускаем их в невиданный полёт в далёком детстве, чтобы потом забыть об этом. А птицы нас всю жизнь зовут, но мы грубеем, всё черствеем, и тонкие души порывы совсем не слышны в суете.
Через два с половиной года после моего поступления, наше Борисоглебское лётное училище было расформировано в связи с сокращением Вооружённых Сил. Начиналась эпоха всеобщего развала и тотальной деградации. Кто-то нашёл своё место под солнцем в иных гарнизонах, я же почувствовал себя ненужным и лишним в начинающемся хаосе сокращения – прообразе грядущего глобального разложения и уволившись, вернулся на свою маленькую, шахтёрскую Родину.

Перед уходом из училища произошёл со мной в казарме ночью странный случай, верней приснился очень странный сон, загадкою предшествуя ночною, моей души гармоний пробужденью. Сон был таков.
Я с кем-то шёл, но слышал только голос, мы шли вдвоём по берегу реки. А на другом, высоком берегу тянулись сосны в небо. И я спросил Незримого, пытаясь чётче выговаривать слова: «Что мир ваш есть, коли не мостик переходный между мирами Прави и Земли, между моей реальностью и вышней, идеальной, и где же у причала корабли ?»
И голос мне Незримого ответил: «Твори всё идеальное в себе, а слово «идеальный» просто всуе не стоит здесь тебе произносить.»
«Но почему же?!», возражать пытаясь пылко, — «Я не смогу его произнести. Не уж-то просто этим «идеальным» смущенье здесь смогу произвести?»
Незримый вдруг исчез, а предо мною на фоне сосен выросло пятно, с какой-то мерзкою, ужасной головою вдруг вышло чрез портальное окно. И стало приближаться улыбаясь, то расплывалось, то сужалось вмиг, и мне уж ничего не оставалось, как закричать. спасительным был крик.
Это было неописуемо страшно. Какое-то нечто, тёмное и злое пыталось проникнуть в моё сознание, завладев телом и душой. И вдруг я почувствовал вибрацию, шедшую, казалось от каждого атома, составляющего меня, от всех энергетических уровней моей сущности. Как будто кто-то близкий и незримый поставил свою светлую защиту от злобного вторжения извне.
Я очнулся в холодном поту на втором этаже казармы. На часах было два часа ночи, под окнами внизу кто-то подошвами давил битые стёкла, а мой курсантский срок всё подходил к концу и скоро мне домой …
Случилось это всё в ту ночь, когда перед отбоем узнал я то, во что поверить не хотелось,- погиб поэт и композитор Виктор Цой.
С тех пор, как это всё случилось прошло немало дней и лет. Того, что позже мне открылось я вам поведаю секрет.
Наверное тот странный сон был первым импульсом, который вдруг всю душу всколыхнул мою. И вскоре песни первые пришли, в которых я от сна иллюзий избавлялся. Сна долгого, кому порой длинною в жизнь, что часто прожита впустую. Прокладывая песнями мосты ко всем уснувшим, светлым, чистым душам, я исповедь поведаю свою и может быть кому-то станет чуточку светлее.

Задача непростая, но я знаю – это важно, нам исповедаться пред будущим своим. Ведь если этого не сделать – понапишут в ближайшем будущем уже такого… Ну, в общем знаем мы из нынешних учебников историй то, что быть могло, ну а могло совсем не быть. Набравшись храбрости, начну писать от имени больного мира, который знает, что смертельно болен и сам не в состоянии держать перо в руках, ах, извините, не перо, а авторучку.
Как всё глобализировалось ныне: политика, религия и власть, которая использует как первую, так и вторую, чтоб легче было управлять огромным стадом глобализма – внучка продряхлого имперо-реализма. Но пастухи ослепли, опьянённые кнутом, чихая на команды управления из центра, бесцельно к пропасти бравируя идут и за собою стадо полудохлое ведут. К тому же в центре тоже износились механизмы, ослабла связь с потусторонним миром, иль просто операторы все стали нечисты, настроившись на грубые частоты невидимых хозяев тёмных далей, которые имеют вид давно на голубую, светлую планету и жадно слюни всё глотают, порой вонзая жало алчное своё в живую плоть, ведь это в их природе. И вот разыгрывают партию, где на кону душа людская, забывшая природу Рая в угоду хищным аппетитам. И до чего же есть изысканные сети ловцов нечистых, душу потерявших, где как приманку выставляют свет, который искривляют зеркалами и всякими нечистыми делами. А кто-то думает : «О, чистое виденье!», однако видит он лишь света отраженье.
Какие мудрые ученья, но всюду мёртвые плоды и не найти живой воды, где тыщу лет кресто-мученья. Где вместо белых одеяний надеты траурные рясы, здесь правит смерть вместо сияний и корчит жуткие гримасы.
Я – мир больной, как я устал скрипеть искусственною плотью. Мои безумные создатели, когда меня творили – добавить в схему радость позабыли, ну а без радости теперь и счастья нет, я в тени призрачной сияющих планет. Да и любовь давно покинула меня прощальным блеском исчезающего дня, в преддверии эпохи жуткой ночи, её святое имя ложь порочит, затмив пречистый свет и детский смех препошлыми пороками утех.
Прости меня, о Господи, за то, что был беспечен и не держался крепко своего. Затмили разум мой, что можно стать превыше Бога, что есть окольная дорога, намного проще и светлей, где можно даже без огней путь разобрать, свободным стать и тайну жизни осознать. И вот итог – разобран путь, свобода давит всем на грудь, куда идти, пути ведь нет, лишь светит в пропасть блеск монет.
Глухая, мертвенная ночь, кто нам сумеет здесь помочь. Мы отказались от всех благостных огней и оказались в царствии теней, где всё неясно, зыбко и обманно, и только ложь смеётся нам с экрана.
Где руки те, что вновь зажгут, не дрогнув сердцем в темноте, свечу, как дар небес над ветхим миром. Когда воспрянут ото сна сыны и дочери Земли – взойду и я звездой во тьме – живым ориентиром.
Я – старый мир, искусственный и жалкий однажды вдруг воскресну на рассвете.
Мне станет легче, когда гиблый, тихий тлен источит лжи невидимые сети, разрушив власть незримых пирамид. Когда цветущий сад подарит роду без денег настоящую свободу. И вдруг лишившись денежных опор, что обесценит цепи золотые, алмазных бриллиантов кандалы – уйдёт всё тёмное и мерзкое с Земли. Когда рождённые в любви святые дети влюблённо зашагают по планете.

С небес под землю. Первая встреча

Иронией судьбы я оказался там, где быть совсем мне не хотелось раньше – во граде таинства Петрова, на святых в прошлом берегах Днепра, в Днепропетровском горном институте, для продолжения своей учёбы, стараниями друга детства, заветным чаяньем, желанием отца.
Расставшись с армией, я приехал домой, где встретил друга – студента-горняка, который описал все прелести вольготной студенческой жизни, а позже способствовал моему восстановлению на второй курс Днепропетровского горного института.
В воображении многих, с кем я позже общался, далёких от горной науки, слово «горный» вызывало ассоциацию с заснеженными горными вершинами, экспедициями на Кавказ и Памир. На самом деле наши летние экспедиции проходили в подземельях шахтных лабиринтов, проложенных в толще горных пород.
Там, под землёй течёт другое время, там мир иной – загадочный и тёмный, тая незримые опасности для тех, кто взять пришёл неблагодарно, грубо то, что по праву вовсе не его. Если бы только для тепла своих жилищ вы попросили чистым сердцем Мать сырую Землю найти возможность обогреть своих детей – её любимых сыновей и дочерей – открыла бы вам мама знания иные. Но вы гребёте без мечты – больные, сонные кроты – всё глубже в сети паука ведёт вас Дух наживы. Сей дух, привыкший разобщать и разлагать, чтоб свои тёмные деянья оправдать придумал множество заумнейших наук, раздув их значимость, особенную важность, вербуя в тёмные, голодные ряды отряды новой, управляемой еды, критерием же главным здесь всегда была продажность.
О, шахта – царство мрака и слепой корысти! Доколе ты, как злобный червь железной челюстью слепцов всё будешь жадно грызть земную плоть в надежде обогреться этой плотью. Иль может чревоточие твоё имеет целью – поразить святое сердце больной, поруганной Земли? Однако, знай – настанут вскоре времена, когда бесправные и загнанные люди поймут и осознают в новом свете, что чем сильнее воровство из недр земных, чем глубже норы преисподней, тем холоднее и тоскливей живётся сущим на планете. Но вновь идут в ночную смену добывать, закрыв душе все зримые отворы, чтобы опять земную плоть терзать – святые, но уснувшие шахтёры.
И всё же было в нашей горной институтской обители кое что и от настоящих гор. Два раза в год – осенью и весной проводил набор в школу горного и пешего туризма один из городских туристических клубов.
Тогда казалось – нам открыт весь мир и где-то ждут невидимые дали и снег вершин в задумчивой печали и светлых гор бодрящий эликсир. Кто мог тогда подумать, что пространство от Чёрного до Белого морей, от Балтики до Дальнего Востока кривым ножом разрежут по кускам и научив всех петь призывно песни людоеду – как плохо быть единым пирогом, ведь весь пирог он сразу не осилит.Закрытым стал Кавказ, не ждут нас на Памире и слышим мы опять в кривом эфире: «Здесь точно в разделеньи будет толк, ведь Запад ненавидит свой Восток, пока единство есть – кусок не по зубам, однако, если всё же их разделим, то кости в одночасье перемелим». И вновь мы новым вееньем объяты, коль так пойдёт – нам не видать Карпаты.
Не знали мы тогда, что будет вскоре для всей страны немыслимое горе, когда немного погодя, нас всех по стойлам разведут и наши светлые мечты в иное русло повернут. Перед началом лживого развала мы также пели песни и влюблялись и в общем-то не интересовались в хитросплетеньях царственных интриг, однако же всё чаще правду в новом свете мы узнавали из газет или из книг, которые теперь по новому писались.
Тогда я тоже пробовал писать стихи и вроде бы неплохо получалось. А песню первую свою назвал я так : «Найду тебя» и после вот что сталось.
Мы выехали группой для знакомства в Новомосковский лес – то был мой первый выезд. На календаре было 7 апреля 1991 года, Православная церковь отмечала двойной праздник – Пасхи и Благовещения, что случается весьма редко, а я впервые заговорил с ней – с моей будущей женой Юлей в этом загадочном, волшебном лесу на исходе эпохи тьмы и дремучей ночи под предрассветные гимны парада планет. Написанное в песне начинало исполняться.

Сколько спето про горы…

Мечта приобретала новое обличье,
Меняла формы благостно для глаз.
Увитый гордой славою величья,
Меня позвал седой отец Кавказ.

Помню ещё в детстве, шести лет от роду, путешествуя с родителями и родственниками по Кавказу на машине, двигаясь по военно-грузинской дороге на одном уровне с облаками, неожиданно для всех я промолвил: «Хорошо здесь людям жить, им к Богу ближе». И теперь, поднимаясь вместе с Юлей и другими участниками похода на гору с былинно-сказочным названием Семиглавая, и обозревая непревзойдённые, живые картины Великого Творца – неповторяющиеся и несущие благостный, священный трепет вольными ветрами, обнимающими седые вершины, я понимал – почему Михаил Лермонтов волею Провидения последние дни своей земной жизни провёл в этой сказочной стране чудесных великанов, где сам воздух пропитан ароматами древних легенд, чарующими звуками небесных лир и невидимых флейт, играющих во славу всего сущего в мирах небесных и земных. Отсюда ближе восходить в миры незримой божьей Прави.
Места особой силы охраняются тобой – святой Кавказ, я слышал тёмной ночью и не раз, что ты давал приют всем тем, в ком сердце словно птица с душой орла в заоблачную синь от лживой суеты бесхитростно стремится. Как ни пытаются тебя убить – твой дух нетленн, как ни пытаются облить порочной грязью—ты выстоишь небесной чистотой твоих могучих горных рек, спасая падших и калек пречистой связью. Вот потому тебя, Кавказ – использовали столько раз, чтобы ослабить связь небес с твоими вольными сынами, но ты пройдёшь сквозь боль и грязь, восстановив святую связь, смыв злую ложь своими чистыми делами.
Ты знай и верь – придут они – во тьме священные огни, когда над Эльбрусом вдруг вспыхнет луч надежды, когда в долинах расцветут святые, светлые мечты – ты станешь светлый и святой – такой, как прежде! Слова поэтов, как броня защитой светлой, чистой над тобою вновь встанут, всё гитарами звеня, своею зримою, заветною мечтою.

Ну вот, о чём так долго говорили порою с пеною у рта – свершилось, рухнула низверженной система – та ,что мешала думать о себе, о том, как хорошо и в общем-то полезно себя любимого изысканно любить, как правильно, коленопреклоненно у Господа о должности молить. Пузырь коммунистический вдруг лопнул, обвёртка оказалась без конфеты, но как так может быть, ведь мы ещё вчера её все пробовали сладкую на вкус, видать прежаркий август в одночасье её расплавил пламенностью уст, и ручейки душистой карамели вдруг растеклись во многие портфели. Ну а потом и реки потекли с Востока вдруг на Запад полноводно. Как говорят: «Лихо беды начало». По рекам тем страна всё утекала. Стараниями грязных капитанов, столкнув за борт всех старых адмиралов, деля их адмиральские трофеи, набив добром бездонные портфели. И понеслось, поехало визжа от танков до бандитского ножа. Кто как умел – доказывал своё, а на крестах гнездилось вороньё, на дорогих, во злате куполах в загаженных и диких городах.
Большому кораблю – большую воду, но защищая мнимую свободу, решили палубу границами делить и, взявшись дружно, начали пилить. И вот итог – мы в колокол трезвоним, идём ко дну и одиноко тонем.
Ещё мы – пассажирский самолёт, где спившийся, уродливый пилот решил приватизировать штурвал и спьяну его вовсе оторвал, а пьяный экипаж вдруг поднял вой, затеявши в кабине мордобой. И растянулась жизнь одним мгновеньем свободным, независимым паденьем.
Пытаясь что-то осознать, грамматику письма понять нам независимость дают вином причастий, но к сожаленью моему по этой самой вот вине в моей поруганной стране не светит счастье.
Нас независимо и чинно разводят дальше друг от друга и мы всё движемся по кругу – друг друга нам уже не видно. Нас обезличили лукаво и отвели обманом в стойло, а мы радеем перед чёртом и пьём его гнилое пойло.
Всё, хватит, довольно страданий на нашей священной земле! Я вижу, что снова во тьме нам светят заветы преданий. И предков оболганных вновь взывают к нам светлые души, и снова завет не нарушив, к нам спустится тихо любовь!

Когда прозревшие в безрадостном строю
Устанут петь одну и ту же песню,
В невидимом пока земном Раю
Земное счастье благостно воскреснет.

В начале девяностых, после распада красных идеалов и разложения империи великой случился на Руси всеветренных просторах бум духовный. Низверженным был зверь окраса алой крови, и после гнёта, как казалось нам, в духовной, краткой пустоте вдруг расцветёт души всеблагая свобода. Но хлынули на поле русское, невзгодами удобренное, слезами орошённое, те сотни проповедников, что как жнецы пришедшие пожать плоды созревшие духовной пустотой. С собой серпа лукавые, кинжала изощрённее – несли под благой маскою нашествия ордой.
Великая экспансия по землям прокатилася, разъединив общинное славянское бытьё, чтобы убить всё братское, веками что сложилося – на труп страны разваленной слетелось вороньё.
Доверчиво широкая душа наша славянская, пошить наряд доверила заморским мастерам, и по миру отправилась искать те кущи райские – обманутая, голая, к далёким берегам.
В какие только не рядили одеянья – тебя, святая Русь, ты в сути не менялась, как ни обманывали твой святой народ лжецы и паразиты всех мастей, поганя внешность чистую твою, душой своей всегда ты оставалась пресветлая и верная мечте: о том, что всё же рано или поздно, на благодатной родовой земле – вновь воссияет твой народ, подобно звёздам – божественной отметкой на челе.
В то время многостранное, когда мозги всем промывали заново мне встретился однажды человек, которого условно назову я «ключник». Всё новое тогда звучало завораживающе, особенно когда пыталось выступить первейшей истиной в мелодии познанья бытия. Многие люди, устав от тусклой, однообразной серости и неожиданно свалившихся на голову новых жизненных и экономических реалий, отправлялись в долгие путешествия духовного поиска. В их рядах был конечно же и я.
Ключник поведал мне необычную историю о ключе, ключе от Рая, которая задела какую-то особую струну моей души и мне показалось, что я нашёл тот ключ от двери, который где-то потерял когда-то в детстве, и что теперь стою вот перед дверью, за ней сияет чистый звёздный свет, мне показалось, что передо мною открылись капитанов звёздных карты, и что увидел я предназначенье небесных наших солнечных планет. Сжимая знания поведанные в образ, коль сохранили вы ещё терпение, соединяя строки в зрелый колос, я опишу сей ключ стихотворением.

Все люди, приходящие на нашу Землю-матушку —
Весёлые, скорбящие – всего лишь гости здесь.
Пришедшие из Вечности и в Вечность уходящие
Едины, хоть по разному глаголят: «Даждь нам днесь!»

Их срок здесь пребывания условно разделяется
На то, чтоб камни вбрасывать и камни собирать,
Когда же время пройдено – рожденьем разрешается,
Что свыше нам даровано планета наша мать.

Последний камень собранный, отвергнутый строителем-
Петром он называется, пришла его пора.
До срока сохраняемый небесным управителем,
Лежит он в граде каменном, на берегах Днепра.

Когда же он поднимется в красе своей блистающей,
Расправится, дотянется до звёзд исходом лет –
Исчезнет зверь невидимый, иллюзии питающий
Под гимны просветления движением планет.

Урок последний пройденный и камни вроде собраны,
Но ждут, когда пополнится последнее число.
Ладьи готовы в плаванье, гребцы уже отобраны,
И к звёздным дальним гаваням опустится весло

Это была увлекательнейшая история познания чего-то большего, чем то, к чему привыкли мы, или к чему нас приучили, стоившая мне семь тягостных лет скитаний и поисков по штормящему океану жизни, над которым уже во всю дули ветры светлых перемен.
Но за то, благодаря ей, я нашёл другие ключи – светлые ключи к сердцам. Ведь в каждом сердце имеется своя сказка, свой чудесный, неповторимый Рай, в него только нужно очень поверить, убрав рамки и границы, мешающие нам разглядеть нас настоящих, увидеть свою сказку. И может быть тогда, сыграв на невидимых струнах пространства непревзойдённую мелодию, мы свою жизнь сделаем сказкой.

Лесной истории начало

Леса новомосковщины всё чаще притягивали меня своей пьянящей свежестью и ожиданием чего-то большого и светлого где-то там впереди. Эти леса ещё помнят времена казацкой доблести и славы. Но шли года, десятилетия, убегали в прошлое столетия, потомки потихоньку забывали геройство предков, боронящих границы южные своей родной земли иль подвиги других периодов беды; история периодически переписывалась заказными историками – убийцами праведной истины для того, чтобы оправдать деяния новых пришлых властидержателей, устремления коих мало чем отличались от сумрачных мыслей, желаний предшественников – таких же вот самых корыстолюбцев и златостяжателей. В порочной системе на светлые мысли наложено прочно табу, напрасно всё ангелы дуют в свою громогласно трубу. В природе приученных строем идти так непросто найти нам того, кто крепко держался бы только пути своего, а против трубящих пернатых, летающих выше всего – вновь развернут при поддержке чертей – ПВО.
Всё внешнее текло и менялось, а лес оставался всё тем же радушным и гостеприимным хозяином, готовым всегда принять, укрыть, утешить или излечить всех тех, чьё сердце может слышать извечный зов своих корней – неравнодушных сыновей и дочерей, земли священной, гордой и прекрасной.
Для тех же, кто готов к рассвету вести чрез дебри за собой, сквозь мрак иллюзий, наваждений, ведомый утренней звездой – откроет тайну страж бывалый и местом силы одарит, лесной истории начало – живого озера магнит.
Лесная сказка берёт начало здесь – на берегу загадочного треугольного озера.

Однажды небесный божественный свод обнялся блаженно с пречистою девой – Землёю, и семя упало в озёра святых, непорочных, живых боголесий, рождая великую радость, которая с каждой весной благодатно взрослела, сияя сильней, окрыляясь мечтой, даря всем в округе святую энергию счастья.
Однако же были места на земле, где время текло по иному. В тех чистых озёрах пила воду Вечность, рождая гармонией миру незримые, светлые вихри. Невиданной силой, святым оберегом само Провидение их оградило в яйце – от тёмных, грядущих эпох священным огнём скорлупы, под праведной толщей которой скрывается истины ключ, которым однажды откроют ту дверь, за которой струится божественный свет без границ. Ещё же в ключе том сокрыта – заветная сила иглы, которая вскоре проткнёт – дно лживое свино-корыта. И станет кащеево царство – уныло, подвержено тлену; вновь силой божественных мыслей шагнём мы сквозь мрачную стену.
В треугольном уютном гнезде, пробивая лучом скорлупу, когда время пришло – появился на свет неокрепший летучий корабль, пробиваясь сквозь мрак к своей чистой мечте – вновь увидеть цветущую Землю, он свой дух закалял в передрягах ночей, удивляя своей чистотою – тех, кто к грязи привык в суете городов и расстался с высокой мечтою. Он летел, песни пел, понемногу мудрел, беря на борт всех неравнодушных, и душою болел, всё терпя беспредел городских отношений бездушных. Тьму тревожа своими огнями, где кричат лишь: «А нука налей!», он мечтал, что увидит сиянье, лебединых своих кораблей.
Путь к мечте силой духа стеля, грусть-печаль вольным сердцем развеяв, а внизу всё стелилась земля, угнетённая игом кащеев.

В чём смерть кащеев

Ты – древний Рим, но в новом звуке,
Ты – Вавилон, растлитель мысли.
Москва – как много в этой муке,
Любовь – как мало в этом смысле…

Я знаю, что настанут времена, когда всё тёмное и лживое уйдёт, растает как туман при восходящем солнце. Однако же сие произойдёт, когда дождём сияющим прольёт из чистых, знающих сердец – Любовь, как свет в оконце. Ведь Провиденье стелет путь лишь тем, кто верит и идёт — своей дорогой, не крича о вере строго. И как тысячелетьями случалось на Руси – мы не кричали: «Боже, нас спаси!», мы просто верили в себя, а значит – в Бога.
Набросили на нас невидимые путы, уча как правильно и выгодно молиться, а мы всё так же – биты и разуты, и царства божьего слепым совсем не видно. Когда ж нам разобраться с верой помогли – лишились мы своей святой земли. И вот уже мертвеет наше семя, ведь мы – святое, спившееся племя. Идём чужими, злыми городами – убогими, безмозглыми рядами. Играет нам пастух, а мы безвольно стонем, всё пьём – и в этом пойле тонем.
Когда причина разложенья не видна, а ложь скрывают благостною маской – ищите истину в пучинах тёмных дна, ведь на поверхности баюкают вас сказкой. Здесь каждый благородный важный принц – бессовестный холуй претёмных лиц, скрывающих во тьме дремучей ночи свои нечеловеческие очи.
А кораблик всё плыл над уснувшей землёй, рассекая невидимо волны эфира. И он зрим был тому, кто уверовать мог, что на этой униженной, нищей земле чистотою отзывчивых, светлых сердец зазвучит вновь божественно лира. Малочисленной была команда его: полутрезвый, лысеющий ключник и простой, молодой капитан, свято верящий в звёздное небо, ясно слышащий странное пение птиц, что летают под звёздами даже без хлеба.
Маршрут проложен был по звёздам через пустыни городов – туда, где тёмные кащеи почти что съели всех коров, чтоб все забыли вкус Вселенной, лишившись благости напитка, и огрубев душой молились на силу золотого слитка. Князья преисподней уселись на царственный трон, творя свой претёмный для всех обязательный, лживый закон. Они боялись, что найдётся в нетленный мир святая дверца, всё нанося свои удары святой Руси в больное сердце. Паук огромный сеть раскинул, сокрыв весь свет дремучей мглою – ловушкой липкой паутины над измождённою Москвою.
И корабль вошёл в гавань чёрную грязных вокзалов, суету тесных улиц, угар перекошенных лиц, где по площади ало-багровой от праведной крови, словно тёмная память росли усыпальни гробниц. Всех ушедших тиранов – пособников грязных иллюзий, воздвигавших себе пирамиды из белых костей – инвалидов своих заблуждений и мысле-контузий, палачей-генералов своих же элитных частей.
В пробуждённом дыхании утра нужно было всего лишь исполнить, чтоб развеялись тёмные чары – предрассветную песню Вселенной, чтобы каждый, кто светел душою – смог своё настоящее вспомнить, зажигая надежду потомкам, сбросив цепи коварного плена.
Очень крепок был сон мостовых и змеившихся улиц, город спал под контролем невидимых глаз, не пришёл видно срок, но останется тем, кто проснулись – чистых несколько строк, чтоб вернуться сюда и не раз:

Кащеи древние терзая святую Русь, как сердце мира
Ловушкой липкой паутины – Москву опутали соблазном,
Боясь того, что ближе к утру вдруг зазвучит волшебно лира,
Разрушит мерзкие картины иглой Останкинская башня.
Вновь запоёт столица радостно; в грядущем – благо человечное,
И снова сеять будет благостно – разумное, святое, вечное!

Вступив однажды в бой незримый, команда понесла потерю – был смыт волной нетрезвый ключник среди хмельного океана. Но продолжалося движенье к невидимой, заветной двери, и вновь светил к свободе лучик – мечтою светлой капитана.
Необходимо было всё переосмыслить, и вопреки мирским, пустым раздорам – набрать единством верную команду, на борт вернувшись зрелым командором.

Тягостные годы (1992-1999)

Тягость тех лет, наступивших после того, как старое было разрушено – заключалось в том, что части нового, составлявших некогда единое целое, никак не могли найти своё истинное лицо в этом постоянно изменяющемся мире и кочевали от одного берега к другому, теряя силы, ресурсы и надежду.
Анонимные, могущественные силы потирали руки – наконец-то устранено последнее препятствие на пути достижения нового мирового порядка. Наконец-то удалось взять под контроль вожделенные, заветные территории с народом и правителями; наконец-то люди, русские духом окончательно забыли свою самодостаточность, превращаясь в жалкое стадо, теряя свою самобытность, своё лицо. А на Украине, там, где были опоры Киевской Руси – само слово Русь стало анахронизмом, пережитком прошлого.
Но может всё идёт закономерно и этот путь едино неизбежен для бывшего Советского Союза, и независимость – единое спасенье от ненасытного довлеющего центра? Тогда сказать так можно было. Но вот сейчас уж слишком очевидно, что кто-то нас подталкивает в пропасть. Силы разрушения, проникающие в умы, использующие достижения эры высоких технологий, как средство высокотехнологического обмана, опутали своей коварной сетью, как липкой паутиной-невидимкой возможного воздействия каналы. И вот итог – искусство пало, культура, честность – разложились, виновников ищи – не сыщешь, а ведь виновник этот в нас – когда кричим, что нам всё мало, что жизнь чего-то не сложилась, а сами складывать не можем, иль не хотим в который раз. Когда так шатки, зыбки курсы: валют, компаний и правительств, и в полусне мы робко шепчем: «Спаси, помилуй и подай», я призываю всех живущих – сказать: «Я – есмь!» навстречу солнцу, и обрести в себе по вере, в самом себе свой светлый Рай!
Нас долго учили идти стройными рядами в светлое будущее – на нарисованную кем-то картинку, освещённую светом Илличевской лампочки, но когда закончился ресурс и лампочка перегорела – мы оказались в кромешной тьме, на глубоком и тягостном дне океана Вселенной, с белизною кривого отсвета акульих зубов. Теперь нашей смелости хватало лишь на то, чтобы вовремя убрать свою руку из учтивой, продажной клешни, поскорее зарывшись в илистое дно, довольствуясь остатками чьей-то пищи, время от времени опускающихся с поверхности. Все силы Хранителей дна были брошены на то, чтобы разводить, разлагать, разобщать его обитателей, лишая их правдивого прошлого и счастливого будущего посредством постепенной, еле заметной подмены истинного ложным, ведь слабыми, безвольными, пустыми, равнодушными куда намного легче управлять. Когда все вокруг до хрипоты кричали о свободе и независимости, то потеряли самое главное, что помогает выжить в окружении хищников, бряцающих зубами – наше единство и ощущение надёжного плеча. С прививкой свободы нам ввели также ингредиенты вседозволенности и другие компоненты, развивающие единоличие и гордыню, желание едино холить и любить себя любимого, распространяя вокруг аппетитные флюиды, тем самым привлекая акул и паразитов всех мастей. Мы все катились в пропасть, откуда улыбалась независимость свободного паденья. Казалось, что спасения уж больше нет и тормоза из поучений странных одиночек не в силах были приостановить хотя бы не на долго мгновенья приближения беды. Разящий контраст социальных прослоек, блеск и нищета улиц и кварталов, серая убогость и напыщенная яркость их жителей, витринная изысканная чистота и мерзость запустения гниющих помоек, как характерные черты урбанистических пейзажей – всё это сплелось в гремучий клубок человеческих пороков. Умение разжиться на чужой боли, использовать кого-то и цинично выбросить за борт как ненужный балласт, возвыситься за счёт чужого унижения, оставить без средств к существованию целые регионы – всё это стало правилом хорошего тона социальной верхушки, отличительной чертой этой кривой породы. На слёзах и нищете, дискриминации и деградации, оболванивании и втаптывании в грязь огромных постсоветских территорий – кто-то умело «делал» свои миллиарды. Кандальный звон как ядовитый дым всё плыл над измождённою землёю, однако же невидимыми были кандалы. Не погоняли нас хлыстами, батогами – мы сами добровольно шли на каторгу в надежде, что когда-нибудь швырнут небрежно нам, как низшему сословью на пыль дорог прежалкие гроши. Учителя, врачи и инженеры, шахтёры, сталевары, офицеры – униженными стали в одночасье, без радости, без чести и без веры.
Согнали нас, когда – уже не помним с обжитой родовой земли, и как же всё старались приукрасить все блага вольной жизни городской, и вот итог – наш род, что был могучим – бездарный, равнодушный и пустой. Видать здесь кто-то очень потрудился, чтобы внушить потомкам витязей отважных, что наш удел – лакать дрянное пойло, согнав всех в города от матери-Земли, зарплатой привязав к станку завода-стойла.
Да, обнищали души, огрубели нравы, всем стало абсолютно наплевать – кому и как повыгодней молиться, кому себя повыгодней продать. Однако где-то в глубине уже забрезжил огонёк надежды, вернее он не гас – старанием всех странных, всех знающих в ночи, что день придёт, всех непонятных, изгнанных, не званных, в ком знанье от рождения живёт. Для спящих и слепых, для хищников и воров – ночь оставалась матерью родной, где можно видеть сны, где можно рвать и грабить под милым покрывалом темноты. Но тот, кто шёл к рассвету сквозь дебри наваждений, ведомый светом утренней звезды – всё чётче различал во благости весенней, зарёй рассвета – светлые мечты.

Здравствуй, школа! И … до свидания

Наверное тогда, когда отзвенел мой последний школьный звонок, а я мысленно зрил себя где-то там, за облаками, в кабине истребителя, кто-нибудь сказал бы мне, что моя будущая деятельность будет очень тесно связана с системой образования – я бы несомненно просто рассмеялся : «Кто, я – учитель? Что за вздор вы несёте?» Однако жизнь распорядилась по иному.
За плечами уже были: неоконченное лётное училище и оконченный горный институт, рождение сына Игоря и год скитаний дипломированного специалиста – инженера подземной разработки месторождений полезных ископаемых – в надежде найти своё место под Солнцем.
Наверное моё отношение к жизни как к игре, где у каждого есть своя, ни на кого не похожая роль, позволило мне согласиться на ещё одну короткую, как мне тогда казалось партию. Мне предложили роль учителя физической культуры в средней школе и я, скорее из творческого любопытства – согласился.
О, школа – знаний храм священный, начало жизненных начал! Но Просвещенья Дух нетленный уже я здесь не повстречал. Это была уже другая школа, тщетно пытающаяся создавать новое качество на обломках старой системы образования, однако, вместо качества на выходе расшатанного, несмазанного конвейера всё чаще стал появляться брак. По кораблю «Образование» был нанесён торпедный удар, через пробоину в трюмы хлынули поднявшиеся со дна нечистоты и агрессивные смеси для разъедания корпуса. Первыми покинули корабль – крысы, а затем на челночных шлюпках – собиратели скарба, плавающего на поверхности постсоветского моря, оставшегося после погружения на дно ракетного крейсера «Советский Союз». Всё держалось на старой команде, оттягивающей неминуемую гибель старыми, ржавыми, маломощными насосами и новыми, доставленными по сигналу бедствия на быстроходном катере «Запад». Ослеплённые импортными, насосными инновационными технологиями, некоторые спешили праздновать победу приостановки погружения, забыв или не желая видеть те агрессивные включения, пищей для которых служило днище корабля.
Оставив свой маленький кораблик в тихой, лесной гавани, я совершил экскурсию на искусственный тонущий остров «Просвещение», подверженный тихому тлену разложения и деградации его обитателей. Визит мой продолжался целый год, из которого был сделан для себя вывод о том, что для работы вдохновенья Духа Созидания и Творчества мне не хватало лишь простого жизненного опыта и я отправился опять на материк, чтоб силу обрести иную через пролив Иллюзий и Страстей, пройдя сквозь сети сводок, новостей, по лабиринтам тёмным Минотавра.
И опять четыре года поисков и скитаний. К своим тридцати годам я побывал в небе и под землёй, кого-то учил и учился сам, познавал философию грязных подворотен и уносился в незримые миры. Но как бы низко ни падал или как бы высоко не взлетал, я всегда приходил приводить себя в норму сюда, в свой волшебный лес, на берег живого магнита треугольного озера, которое особо завораживает своей неповторимой красотой осенью, когда Природа подводит итоги за год.

Сказание о лесном воине

Войдя однажды в этот лес, оставив сердце здесь на век, в душе рождая светлый вихрь лесных всеблагостных мелодий, я возродился и воскрес весной разливом мудрых рек, чтоб закружиться до небес в купальском ярком хороводе. И там – средь облачных равнин услышать песнь седых времён, зовущих радостно парить, любуясь своим вечным восхожденьем и чистотой сверкающих вершин, но тот лишь будет вознесён, кто грязь сумеет полюбить, чтоб прикоснуться к сказке с продолженьем…

Давным-давно всё это было, да так давно, что память скрыла
Былин ушедших очертанья и не найти упоминанья
О днях былых и жизни в свете на голубой, святой планете,
О том, что вызвало паденье и странное перерожденье
Свободных, праведных, могучих в безвольных, жалких и дремучих.
Ну а тогда, в объятьях Рая, целебным родником мечты
Струилась жизнь, преград не зная, во благом царстве чистоты.
Едины были устремленья, чисты прекрасные порывы
В пресветлой яви мирозданья детей божественной мечты
В любви без тёмных побуждений, не зная воин и сражений
С мирами Прави во Вселенной соединялися мосты.
И всем мирам душой открыты дарили радость Бога дети
Не ведая нужды и боли, чтобы однажды вдруг зажглась
Звезда пречистая, чьё имя узнает тот, кто путь осилит,
Пройдя к мечте дорогой воли сквозь боль, сомнения и грязь
Чтоб после тьмы вернулась сила, чтоб жизнь ключом опять забила,
Где ночь была не наказаньем, а самым лучшим испытаньем
Для тех, чей дух родился в свете, чтоб принести Любовь планете.

Да, было время золотое, и люди были все как дети
Невинности сияя светом, благоухая чистотой,
Но кто-то плёл, презрев земное, невидимые, злые сети
И сонмы сущностей из Нави сверкали тёмной пустотой.
Ну а Вселенной властелины, небес читая дивный свиток,
Неслись мечтою через Вечность в миры сияний чистых грёз …
Но сеть коварной паутины из ядовитых, лживых ниток
Была расплатой за беспечность в преддверии эпохи слёз.
Из дальних уголков Вселенной, миров, что ниже, чем земные
К Земле тянулись чьи-то руки, и сладкий шёпот полусна
Всё звал, гордыню пробуждая в часы короткие, ночные,
И вот уже к Земле спешила на жатву тёмную война.

Архаты, правящие миром, узрели умысел ужасный,
Соткав решёткою магнитной прозрачный купол над Землёй
Создав как вход канал особый с незримой дверью безопасной.
Чтоб оградить от посягательств мир вдохновенный, Рай земной.
К двери приложен был замок, имеющий особый ключ,
Владеть ключом же этим мог – несущий в сердце жизни луч.
Тот луч, пугая злую смерть, пронизывая все миры,
Печатью образы рождал, но чтобы эту снять печать
Был нужен ключник, словно твердь, покрепче каменной горы
И тот, кто средь змеиных жал мог вдохновением сиять
От сотворенья и до срока, блистая светлым серебром,
Был избран ключник волей Рока, и назван праведным Петром.
Он был тем камнем, на котором родится новый, светлый храм,
Открытый всем пытливым взорам и вольным, северным ветрам.
А в храме том во славу света шумит листва, журчит ручей,
Как вдохновение поэта во звёздном бархате ночей.
Снимая тайную печать, воззвав душой ко всей Вселенной,
Был нужен ключ, чтобы звучать могло пространство вдохновенно,
Но чтобы образы вещать, ещё кого-то не хватало,
Ах, да, того, кто мог сиять, среди змеиных жал начать
Петь песню, не пугаясь жала.
То был лесной могучий царь – замка хранитель, светлый воин,
Лесных людей седой главарь – внимания небес достоин.
От его песен таял лёд, был радости переизбыток,
Душа стремилася в полёт, испив бессмертия напиток.
Замок Архаты схоронили под золочёной скорлупой,
И гладью озера укрыли в глухой обители лесной.
Приставив с тем лесную стражу преградой силам тёмной Нави,
Чтоб не случилася пропажа замка двери небесной Прави.

Соединив замок с ключом, дав двум энергиям начало,
Звеня струны святым мечом, чего-то всё же не хватало.
Секрет последний тайной двери, хранимый утренней звездою,
Несла собой лесная Дива на колесницы ста лучах.
Ей были рады птицы, звери, и звёздный мир над головою
Всё улыбался отражаясь в её чарующих очах.
Чтоб небесная дверь отворилась – ключник образ печатью творил,
Ну а воин в душе что творилось – всем мирам нараспев говорил.
И когда на своей колеснице, тайной силой невидимых сфер
Дива ехала, радуя лица – открывалась небесная дверь.
Луч живой вдохновенно сливался с золотой скорлупою яйца.
И канал над Землёй отворялся благодатною силой Отца.

Любовь струилась, счастье длилось и свет небес во тьме ночной,
Рекой молочною разлилась мечта, блистая чистотой.
И каждый мог к воротам Рая, чтобы Любовь свою найти
Пройти, желанием сияя вдвоём по Млечному Пути.
Чтобы смогли пройдя обратно, и возвращаясь в Рай земной,
Своим желаньем необъятным позвать младенца за собой.
Любовью озарялись лица, никто не вёл годам учёт
И вновь Ярило в колеснице всё совершал солнцеворот.
Ярило с дочерью своей – лесною Дивой,
Рождал мечты невиданный полёт,
И долго жили все свободно и счастливо
Без боли, зависти, творя души полёт.
И каждый сочетал в себе возможности
Творить и слушать Вечности симфонию,
Уравновешивая противоположности,
Рождая тем вселенскую гармонию.
Земле и небу светлое служенье,
Когда за правду мы уверенно держались –
Формировало благое движенье,
И звёзды к нам ночами приближались.

В своём простом, бесхитростном движении, в любом своём зеркальном отражении
Мы оставались светлыми до той поры, пока
С мирами тёмными в опаснейшем сближении, без видимых напастей и сражений,
Не потеряли простоту, а позже и свободу на века.
Пока ещё спускалась к нам Любовь –
Мы мерзость выметали вновь и вновь.
И продолжали светлое движенье
По лестнице святого восхожденья.

Всем тем, кто может за собой
Вести сквозь дебри наваждений,
Светя во тьме своей мечтой,
Огнём бесхитростных суждений –
Непросто не поддаться искушенью –
Себя не воздвигать на пьедестал,
Тем подводя к опасному сближенью
Заблудших – с искривлением зеркал.
В их отражениях коварных и кривых
Так просто несведущим потеряться,
Чтоб превратившись в злобных и хромых,
Пустынями души во мгле скитаться.
И люди шли туда, где расстилалась
Стараньем тьмы – огромная пустыня,
Прикрывшись тенью вожаков, за ними кралась –
Подступная, коварная гордыня.
Не обошло то искушенье и могучего –
Царя лесного – воина певучего.
Который так хвалил все свои песни,
Что всех иных уже совсем не слышал,
Врата души открыв презлой болезни,
Когда дух светлости однажды тихо вышел.
Ну а когда закралось в сердце и презрение,
Внутри исчезло благое смирение –
Уменьем в равновесии держать
Мужскую плоть и доблестную стать.

И вот однажды, на исходе лета, и на исходе всех счастливых лет
Не стало вдруг божественного света, куда девался этот дивный свет?
По миру слух тревожно разошёлся, что воин нимфами в лесу своём увлёкся,
И в пылкой страсти вовсе позабыл – какою силою божественно творил,
А в час, когда с небес спускалась милость – связующая дверь вдруг не открылась
И потихоньку люди забывали – в чём сила истинной, божественной Любви,
В скорбях, невзгодах, боли и печали – страдали, мучались, барахтались в крови
Решётка же магнитная вдруг стала тюрьмою для живущих на планете,
И долгое, претёмное начало хранило тайну озера в секрете.

Архаты воина призвали после жизни, и чтобы он вину смог искупить
Пятью камнями в силу укоризны – пять жизней предоставили прожить.
Когда же он в последний раз придёт на Землю –
На пятом камне Дух Руси святой воскреснет,
И вдохновенно, всем небесным лирам внемля,
Любовь вновь пропоёт святую песню.
Зрит истину, кто видит между строк,
Видать всем нужен горький был урок.
А ведуны в своей пречистой силе – до времени и ключника сокрыли,
Унёс и Диву неба повелитель на ста лучах в небесную обитель.
И появилась в этом мире тайна, хранимая в большом, святом секрете,
Не каждый выдержал великого соблазна из тех хранителей,
Кто был за всё в ответе.
И с той поры идут святые войны за трон земной,
За то, кто всех правее,
Доказывая всем, что мы достойны
Стать экспонатами на полочках в музее.
Но правды нету здесь, ведь дверь давно закрыта,
А истина утаена жрецами,
И все лежат и молят о подачке у грязного, разбитого корыта,
А дети проданы неистовому зверю – системе злобной, и своими же отцами.

Ты слышишь, воин – Дух Руси, восстань из пепла,
Как птица Феникс славою сияя!
Запой же песнь, держа ключи в деснице,
Даря Любовь от края и до края!

Великий дар – любить! Какая сила в нём таится, как отличить его от предпочтений и привязанностей всех – тех, что подменой истинного чувства питают лжепристрастие утех, которые постылые желанья порой в нас разжигают вновь и вновь, и как же разглядеть сквозь лже-сиянье – что же такое, ЧИСТАЯ ЛЮБОВЬ?
Скитаясь по обочинам дорог, по переулкам наших серых будней, пытаясь отыскать её тепло – улыбкой светлой, чистой на устах, утратив тонкость чувств душевных восприятий, бредя на свет искусственных огней, на искривление зеркальных отражений старанием лукавых древних блудней, желая обогреться ярким светом, но вместо света обретая тлен и прах, запутавшись вконец в сети понятий перемудривших лжеучителей. Мы всё же обращаемся порою к своей всепонимающей душе, когда без слов и умных убеждений становится немножечко светлей.
Как сложно выразить словами – то, что превыше всяких фраз, как трудно нам в слова поверить, что мы всегда могли летать, когда Любовь сияла светом из ненаглядных милых глаз, по голубым земным долинам струилась тихо благодать.
И наполнялись все пространства Любви земной пречистым светом, в Любви к нам дети приходили – надеждой светлой с Вышних далей, и жизнь текла рекой широкой, Любовью к звёздам и планетам, что по ночам к себе манили и в гости часто приглашали. И чтобы в мире ни менялось – с Любви всё снова начиналось. Ведь в ней начало без конца в великой радости Творца. Благодаря её святому гению родилось во Вселенной вдохновение. И мы с тобой стремимся к свету вновь благодаря тому, что есть Любовь. Я спрашивал о значимости слов, душа мне отвечала : «Большая буква есть Любви начало.»
И что же сотворяем мы с пречистою Любовью, которая нуждается в пространстве – для сказочных чудес и превращений, для благостных взаимных сообщений, в живом пространстве, где журчит ручей, играя с чёрным бархатом ночей, где свежих трав пьянящий аромат, где росы белые на листьях всё дрожат от набегающего ветра поутру, который ждёт святую детвору.
Мы закрываем её в клетках городов, квартир убогих каменных мешках, где трудно выдержать нелепость глупых слов, пустых желаний тягостный размах.
Но ведь Любовь – она как птица, ей долго в клетке не сидится. Она сидит, немного ждёт, ну а потом – опять в полёт, к свободным, любящим, отважным, чтобы под утро вдруг однажды, встречая новую зарю, услышать: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»
И вспыхнет ярко новая мечта, во всех мирах оставив отраженье и в пёстрые окрасится цвета двоих счастливое единое движенье.

Как многое таят в себе привычные слова, которые нам с детства так знакомы. Но мы привыкли их воспринимать обыденной, неяркой чередою, ведь изначальный смысл, коль не совсем утерян, тогда всю яркость образа он всё же потерял – в глобальных искривлениях пространства, вибрацией тяжёлых, тёмных мыслей, мы загубили чистоту благоуханья естественных божественных начал.
Мы бродим безотрадно и убого по обезвоженным мертвеющим пустыням безликих городов, живую воду пытаясь по колодцам отыскать. Но высох благих слов источник чистый, живой воды уж нету и в помине, а речь струится мутною водою, куда привыкли гадить и плевать.
И с каждым днём всё тягостней желанье, пытаясь тщетно жажду утолить, а мёртвая вода грязи познанья – нас учит чистое беречь, любить, ценить.
Ведь этот мир был создан всем для счастья, живой водой готов поить всегда, а к тем, кто слеп и глух к сему причастью – бежит по трубам мёртвая вода.
Мы часто понимаем всё буквально, своим умом оценивая быт, а наше бытиё, увы – печально, ведь смысл букв утерян и забыт.
Откуда началось постылое болото, когда мы стали чуждые друг другу, сменив свободу смелого полёта на разложение всезамкнутого круга.
Мы повернули вспять святые реки, всему определив свою цену, и разделив единство в человеке, начали тем духовную войну, где частное от целого кричало, что оно главное, ценнее всех других, надменно оттолкнувшись от причала, забыло верных другарей своих. Но в одиночестве скитаясь по Вселенной, своё пытаясь счастье отыскать, вдруг оказалось временно и тленно, оставшись на чужбине умирать.
Но время новое всеблагостно решило – собрать заблудших странников живых, секреты главные вернувшимся открыло – как снова стать своим среди своих. И как вернуться вновь из ниоткуда, пройдя по звёздам курсом на Восток, где поднимается рассвет в преддверьи чуда, Любовью сотворённых чистых строк.
И став единым целым – так, как прежде, мы радость по планете разнесём, а кто-то скажет нам с Любовью и в надежде: «Так будьте счастливы, всегда, везде, во всём.»
Понятье счастья – что оно такое, каких энергий кроется здесь суть? Мгновенно оно или постоянно, иль относительно изведанных высот – само себя алмазно обозначит, а я же постараюсь повернуть одну из граней, как «сейчас-деяние-теяние.», что радость вдохновением несёт. Раскрыв один из многих смыслов слова СЧАСТЬЕ, как например: «Сейчас теять иль деять», вдруг осознание придёт – какою властью уныние нам по ветру развеять. В движении лишь жизнь познанья счастья, оно развеет радостью ненастья.
Сияние одной из многих граней на философском камне бытия вдруг озарит во тьме секреты счастья – как быть всегда, везде самим собой, как не впадать в уныние напрасно, коль видишь в каждом часе полноту, поддерживая благостным деянием – сиянье радости, идущей изнутри. Ведь в каждом часе Матери-Природы задача формируется своя, она всё знает – что, когда ей делать: дождями лить, благоухать травой, смотри в живую суть её всечасно, тогда поймёшь себя, свою мечту, её сияющее, ра-дасть-ное счастье внутри себя всеблагостно воззри – единством светлым наступающей Зари!

И снова речка-реченька струится и сказка новая рождается для всех, и вот опять вас сказочник с Любовью ведёт полями чудодейственных страниц, соприкасаясь с душами мечтою, которая божественно творит, рождая светлый образ в вековечьи под тонкою вуалью из ресниц. Закрыв глаза, прозреть душой и сердцем, оставив все печали позади, увидеть то, чем можно обогреться со всеми вместе где-то впереди.
Послушай, детка, кто бы ни был ты – простую истину, которая всегда идёт по жизни рядом, босиком – ковром душистых трав, безмолвием снегов, которая журчит ручьём в пустынях городов, не ждущая признания и всех хвалебных слов. Которая как воздух и как свет нужна в гнилом удушьи тёмных лет. Она не призывает и не судит, и не кричит порой до хрипоты, она идёт с тобой и просто любит, и ждёт лишь одного – твоей мечты. Которая взметнётся искрой в небо, чтобы вернуться благостным огнём, что озарит во тьме дремучей ночи заветную тропинку к роднику – всем ожидающим едино только хлеба и думающим также лишь о нём, когда раскроются вседремлющие очи, убрав всеизбиенную щеку.
Она молчанием о многом говорит, но чтоб её безмолвие услышать – ребёнком снова нужно стать, когда невинностью своею мы охватить могли весь мир, когда весь мир казался дивной сказкой, которую могли нам на ночь рассказать.
С годами, надевая маски, под вожделенный звон монет мы перестали видеть краски и сказки тот всеблагий свет. Всё стало тускло и несладко глотком прогорклого вина, а жизнь окрасилась украдкой лишь в чёрно-белые тона.
Меняя ветхие одежды, брели по жизни не любя, а сказка детства как и прежде – всегда ждала, ждала тебя. Чтобы однажды развернуться во всей божественной красе, когда сумеешь ты вернуться к своим истокам по росе.
Коль разрешишь – я буду вместе с тобой твоим проводником в мир детских грёз и светлых мыслей, чтобы найти себя опять, я покажу тебе дорогу в страну за тридевять земель, где в золотом премудром царстве, на тридесятой высоте живут твои мечты из детства, ты с ними издавна знаком, не зная рамок и запретов, сюда мог с ними залетать, когда уставший спать ложился на свою детскую постель и отправлялся вновь на встречу волшебной, сказочной мечте.
Наш чистый жизненный родник, из детства истекая, со временем становится рекой, несущий жизненный корабль в чужую даль от девственного Рая. Мы что-то ищем там, в чужой дали, а нашей серой жизни корабли не возвращаются порою из похода, теряя оберег родной земли.
О, если бы всю силу родника изведал ты – рождать бы смог творящие мечты, ведь у истоков всё осталось прежним, своим покоем безмятежным – всех светлых сказок распускаются цветы. В одну из них я приглашаю и тебя, Звездой Надежды в даль волшебную маня, навстречу звёздам – близким и далёким, свершениям чудесным и высоким – стремлением лесного корабля. Чтобы опять вернулись жизни краски – я продолжаю вновь лесную сказку.

На небеса и сини горы, на вод бескрайние просторы наброшена невидимая сеть – та, что каналами нечистых связей уходит в бездну преисподней; о, как непросто устоять и уцелеть, коль духом ты не твёрд, теряя твердь, в болото погружаясь суетою, влекомый яркою, бездушной пустотою, лишившись благости и милости Господней.
Коварство, что не ведает границ придумало орудие простое, чтоб разлагать и тихо растлевать, разъединять и лживо разобщать, используя привычное, родное, к которому мы дружно прикипели за те немногие десятки тихих лет, когда с экранов к нам в дома струился неяркий, голубой, но всё же свет.
И вот уже смотреть нам долго телевизор не только вредно, но даже и опасно. И дело не в магнитном излучении, если точней – не лишь едино в нём. Через экрана окна голубые подверглись мы агрессии ужасной – по душам нашим бьют орудья всех калибров, порою видимы, но чаще ловко скрыты, бьют утром, вечером, бьют ночью, бьют и днём.
Солдаты же, что ревностно приказы исполняют, не ведая беспечно о войне, пассивно втянуты в незримые сраженья, заложниками рейтингов, амбиций приносят разрушение стране. Заложники незнания об этом вставляют оскаронесущий новый диск, согретые остатком чьей-то славы, забыв и честь во имя винных брызг, воюют за чужие интересы, предав отцов и будущих детей, беспечные, бездарные повесы в каналах душегубок и сетей.
А кто-то мастерски забрасывая сети, подсчитывает прибыльный улов, не ведая границ и расстояний, не допуская в сети чистых знаний нас делит на хозяев и рабов. Да только по большому счёту – ему и на хозяев наплевать, однако, через пастырей надёжней, спокойней этим стадом управлять.
Пытаясь выловить златую рыбку правды в мутнейшем море псевдоинформации иль разобрать правдивость между строк вещателей лукавых, в прямом, бесхитростном порыве к истине добраться, не замечаем мы того, что в сети прочно сами угодили и стали новою добычей ловцов при помощи сетей сверхновых технологий. Приманкой скармливая знания пустые, вливая зрелищ гадкое вино, нас всех давно на дно в расход пустили, для тех, кто выжил – есть двойное дно.
Со всех сторон нас обнесли сетями, а мы всё верим в демократии победу, и всё поём, трезвоня новостями, перед обедом песни людоеду. А он – гурман великий, знает цену правды, и потому не станет море чище, ведь если видимыми станут его сети – он навсегда останется без пищи.
Нам навязали мысль о том, что выжить всем поможет чудо, но в эре новых технологий для чуда не осталось места и вновь спешит телемессия, спасая нас, а нам всё худо, ведь хлеб его паскудных зрелищ из падшего, дрянного теста.
Нас потчуют обильем информации, запутав и сбив с толку окончательно в глобальной планетарной операции тотальной, всеземной дегенерации. Ведь двери в каждый дом давно открыты через канальный вход «святых» экранов, через которые нас вожделенно метят – жрецы, как глупых, закланных баранов.
Не просто выбраться из затхлого болота, не выморав хотя бы сапоги; ещё трудней лететь душой как птица сквозь сети, что расставили враги. Но можно ведь хотя б по крайней мере – не открывать жрецам святые двери…

Корабль ждал свою команду в лесной, уютной, тихой гавани, а ветер светлых перемен надеждой полнил паруса, чтобы отправиться с рассветом в межзвёздное, святое плаванье, когда ключом своим заветным ЛЮБОВЬ откроет небеса.
А спящий остров погружался в бездну медленно, образованием своим опустошённый, науками пустыми исковерканный, исполненный бесплодною землёй; его девиз: «Сплошная образованность!» — от жизни был какой-то отрешённый, где бытия осознанность и значимость мешалась с протокольной болтовнёй.
Осилить путь к звезде способен каждый и вынести себе же приговор; когда пришла пора – опять однажды сошёл на спящий остров командор. Чтобы пропеть с Востока и на Запад, встречая Солнце песней синих гор, и разбудив всю верную команду, скользить по глади девственных озёр. На встречу звёздам – близким и далёким, на встречу утра, света и ЛЮБВИ, где вольно дышится под небом синеоким, где просто скажут мне: «Люби, мечтай, живи!»
И вот я снова в школе. И вновь там, где должны пылать светочи духа и знаний – я увидел лишь еле тлеющие, безнадёжные угольки. Болотный запах застоя сводил с ума, закостенелость мышления высших жрецов падшего храма науки и просвещения с высот киевского Олимпа, спускающаяся в низы бездушными приказами, инструкциями и наставлениями, отбивающими всякое побуждение к творчеству и забирающая массу свободного времени, не дающая за кипами бумаг и формуляров разглядеть душу ученика, грозила грядущей катастрофой вырождения и деградации ряда будущих поколений, а маниакальное желание примерять системные одежды чужих покроев, чтобы пробиться на конкурс «Евромания-2000», даже ценой отказа от родовых истоков и наработок отечественных мастеров – вызывало разложение нравственности и общинных устоев, на которых тысячи лет крепко стояла Святая Русь.
За всем за этим вновь прослеживался почерк незримых, вездесущих и сокрытых, ввергающих свободных и могучих в зависимость похлёбного корыта. Хотя по настоящему свободных я почему-то не встречал пока, видать над этим очень постарались все предыдущие, ушедшие века, в душе оставив тягостную рану – клеймом-печатью божьего раба, и нелегко теперь нам быть без пана, ища своей свободы острова.
Однако же, школа – это прежде всего ДЕТИ – наше горькое, либо светлое будущее. Теперь я ощутил это здесь с особой остротой, равно как и ответственность перед этим самым будущим, а поэтому ваять очередных рабов, пользуясь «умными» программами и наставлениями, никак не хотелось. И выбившись из общей колеи, творя в порыве для детей досуг активный, я их готовил к первой светлой встрече с волшебным лесом и уже весной, в апреле мы выехали электричкой в лес. Мне было странно, что живя недалеко от леса, ребята очень редко были здесь, а некоторые вовсе не бывали, а может быть и дальше не узнали – как пахнет под деревьями рассвет и утро на исходе тёмных лет.
И я повёл их просто наугад, куда мне лес указывал дорогу, четырнадцать кулебовских ребят со временем своим шагали в ногу. Я также знал, что как здесь ни ходи – притянет место таинства и силы, тропою предков, к тайне впереди, минуя старые, забытые могилы.
Мы вышли к маленькому болотцу и как оказалось (чему я особо не удивился) – это было почти на берегу треугольного озера, только немного вглубь леса. Здесь же, почти сразу пришла в голову наша первая лесная игра «Охрана переправы». Мы натянули через болотце верёвку, разбились на команды, определили радиус охраняемой зоны, выставили первую охрану и начали игру.
При первых выездах в лес в эту игру мы играли постоянно. Для ребят она оказалась настоящей находкой, проверяющей их выдержку и выносливость, силу и ловкость, смекалку и сообразительность, чувство надёжного плеча товарища и решительность, и конечно же выплёскивающей ярую энергию юности.
А когда в кругу у костра, после неповторимой, лесной каши – все слушали командорские песни – в их глазах я видел блеск далёких звёзд, к которым они уже сделали свой первый шаг.

Глубинны мудрости истоки, объёмно виденье её, и в золотом премудром царстве внутри тебя она живёт. Но чтоб услышать дивный голос величьем кроткой простоты, который даст на все вопросы живой водой простой ответ – впускать не стоит простодушно учений умное враньё, под маской важности приемля всех тех, кто благонравно врёт, но не проявит вдохновенья рождать творящие мечты внутри того, кто сам есть благость, имея в сердце божий свет.
И отправляясь в путь далёкий к себе за три-девять земель, чтоб отыскать златое царство на три-десятой высоте, в своей огромнейшей Вселенной надёжно спрятанной души, чтобы свою услышать мудрость, чтоб самого себя спасти – от скверны умности надменной, изгнав гордыни гиблый хмель, зажечь огонь своей надежды, взлетев к невиданной мечте, горя свободно и нетленно для самого себя реши – сквозь мрак и ложь, навстречу солнцу – другим собою свет нести.
Ну а надежда же на благое спасение от грязной лжи, поганящей святую Землю, от гари полумёртвых городов и разложения достоинства, погрязшего в крови, скрывается в своём долготерпении, гармониям небесным тихо внемля, в последнем царстве ра-дости стяженья-достиженья, в лесу всеблагостном, в объятиях Любви.
А мы всё бьём постылые поклоны под сводом тесных храмов городов, не отводя просящих взглядов от многоликого, великого Творца, прося спасения под звоны-перезвоны, но каждый своим рабством нездоров, и этим попрошаньем унижая всеблагого, всемудрого Отца. Ведь каждому дано сполна, но может ли он видеть сквозь дым кадил ковёр душистых трав, способен ли он слышать звук, что лечит животворящим шелестом лесов, где просто невозможно ненавидеть, звон колокольчика душой своей вобрав, но видеть или слышать просто нечем под городским навесом куполов.
Когда ты станешь на своей земле, соединяя твердь с небесным сводом, не сможешь не почувствовать, что Бог – везде, во всём, с тобой, с земным народом. Ему не важно место, чин и сан, не важен и язык, важны лишь мысли, что вольно разлетелись по лесам, а не в застенках праведно прокисли. Ведь его храм – лесами до небес под куполом святой небесной сини, а то, что тленно – силою чудес, растаяв, не останется в помине.
Спасение с зарёю к нам грядёт величием священных боголесий, где каждый часть свою посильную внесёт, сажая дерево, как светлый дар планете. Вернутся радость, верность и Любовь, зелёный мир не будет больше тесен, всех бескорыстье благостно спасёт, и вновь войдут в леса святые дети.

Я обращаюсь к вам совсем не просьбой, а светлою молитвою души, взывая напрямик к уснувшим душам и к благостно проснувшимся в пути, к духовным иерархам всех религий и всех разрозненных воюющих церквей, к верховным пастырям, способным к просвещенью, чтоб в своём сердце истину найти.
Мы тысячи кровавых, тёмных лет энергию творящих наших мыслей наивно отдавали за пустяк, за иллюзорность обещаний для сердец, которая бесстрастно, не спеша, вербуя армии духовные свои, слезами всеславянских матерей готовила всеправедный конец.
Мы зажигали образы во тьме и непременно каждому из них, отдав души своей божественный огонь, за здравие–всеправие неистово молились, а после, новый «святый» кукловод, за нити тайно дёргая свои, откачивал божественность из нас несветлой силой глаз, что алчностью светились.
Мы создали невидимое НЕЧТО старанием духовных мастеров, чьё мастерство убогостью своею зажгла корысти тёмную звезду, тем самым возложив святые души на грязный окровавленный алтарь, в рабов духовных тихо превращая отряды управаляемой еды. И появилась трещина в пространстве – духовным искривлением миров, заставив жить нас гадко и убого в искусственном сверкающем аду, а мы листаем знание историй – духовных искажений календарь, как будто гонимся примерно и упорно за новым проявлением беды.
Пытаясь выгоду иметь во всём, везде, всегда: на годы, на недели, хоть на час, и утверждая, что всё горе – не беда, однако выгода во всём имеет нас. И ей всё мало – храмов, площадей, через вещателей течёт святая ложь, потоком изливаясь на людей, когда вся Вечность покупается за грош.
Не делится Вселенная на церкви мироздания, в великом вдохновении сама себя творит, не нужно ей причастие, не надо ей признание, она святым творением с Любовью говорит.
Как просто всё это понять и так же сложно, когда давлеет над тобой святое НЕЧТО, которому нужны лишь твои мысли, твоих эмоций множественный ряд, но может дать немного попрошайке в обмен на свет души конечно, используя посредников при этом и образно святых немой отряд. И тысячи ручьёв духовной силы от душ текут блаженно к алтарю, но всё трудней слепым во тьме увидеть над ветхим миром новую зарю. А ведь энергии бы той вполне хватило на зажигание больших и малых звёзд, но нити тянуться за праведною силой, отборным шлангом в алтари церковных гнёзд.
А мы, невидящие дети, беспечностью своих ошибок – плывём в невидимые сети, что ждут своих духовных рыбок. И вновь духовная война за самый прибыльный улов нам явно вовсе не видна за переделами воров, которые преступно и бесстыдно, безнравственным бездеяньем верхушки, под масками, чтоб выглядеть солидно – проникли к государственной кормушке. И пользуясь законной чехардой, паразитируют свободно и открыто, хозяйствуя бесправною страной, подкармливают вышних паразитов.
И вот итог духовного обмана – бредёт в ничто безнравственная рать, воспитана молитвами с экрана, и ей на всё духовно наплевать, пустым учителям своим под стать.
Взобравшись на вершины ваших пирамид, верховные, вы можете увидеть – как тесен мир, когда горит огонь желания – любой ценой разжиться, как жадность пожирает города, что может не любить, а ненавидеть; прозрейте сердцем и душой, когда весеннею порой – сумеешь стать самим собой, в Любви преобразиться. Ведь лишь когда мы любим бескорыстно – пустыни на планете оживают, и Солнце дарит нам своё тепло в сто крат усиленное чистою Любовью, среди токсичных, лживых лет лишь любящие сердцем выживают, удел лжецов-притворщиков – душевный верный яд и приговор, подписанный здоровью.
Пускай единством же взойдёт над миром вновь – пречистая, всесветлая Любовь!
Теперь я обращусь к учителям, которые чему-то вроде учат, пытаясь всё же значимость придать оборванным, отдельным выражениям, но вместе с тем — наук тоскливый свет, чтоб снова заработать горсть монет – толкает к общепринятым решениям. И с детства нам всё в школе говорят: «Учись, чтобы заполнить верхний ряд». Но пробиваясь к новому посту – мы общепринятую множим суету, всех мировых трагедий и лишений – свободой общепринятых решений.
И снова продолжается борьба за место тёплое и лучшее под Солнцем при помощи полученных в пути обрывочных, некачественных знаний, но вместо неба видна лишь стена из коммунального, казённого оконца стандартных, однотипных, проходных, общеусловных камер типа зданий.
Нас потчуют обрывками от знаний, спуская сверху жалкие объедки, уродуя тем целостность познаний свободных птиц в угрюмых тесных клетках. Которые летали, но забыли всю красоту полёта и свободы, о том, какими же мы радостными были в объятьях нежных Матери-Природы.
Коль сможешь ты гордыню одолеть, мой милый заблудившийся учитель и сможешь песни благостно пропеть, войдя в лесную светлую обитель, откроется невидимая дверь к божественной всеправедной свободе, когда взойдёт пречистая звезда надеждою на тёмном небосводе. Чтоб светочем свободы снова стать, душевно растворяя злые тучи, и пусть опять Природа – наша Мать нас мудрости и светлости научит.

«АстРа» — звезда надежды

Звезда внутри у каждого сокрыта
До времени, пока не выйдет срок,
Когда от грязного, разбитого корыта
Все взоры устремятся на Восток,
Где поднимается рассвет
Любовью Солнца,
А тёмное – трепещет и бежит,
Когда откроется заветное оконце
В мир Прави, там, где озера магнит

Именно отсюда начинается восхождение к звёздам, к звёздам малым и большим, земным и небесным. И вот уже командор собирает команду, отправляясь в далёкое, светлое плаванье через бури и невзгоды, чтоб встретиться с мечтой заветной, на корабле, чьё имя есть начало нови –то, что в ночи пришло, но было ведь всегда, что сотворяет радостный, всеблагодатный свет и образ, который звуком обращаясь, звучит как «АстРа» — светлая звезда!
С лесного озера берёт своё начало новый, светлый бриг, что просиял во мраке чистыми сердцами, лесными юнгами – орлятами-птенцами, несущими из тихой гавани лесной в безумный мир – свободы долгожданный эликсир.
О том, что видел командор в звезде, которую зажёг в лесу, какую давнюю мечту он воплощал в дремучей ночи – хотел поведать, рассказать, да только вот кому, быть может тем, кто рядом спал и ростом был короче. Где нужно было взять слова для объяснения пути, чтобы вернуться вновь домой, маршрут свой выверив по звёздам, и как сыграть на струнах душ, чтоб каждый смог себя найти, проснувшись раннею порой, взлететь к родным и милым гнёздам.
Ах, мои милые мальчишки – луч света в тягостном пути, вы не любили школу, книжки, где не могли себя найти. Вы как-то жили, но забыли себя в потоке серых лет, где свет пути вам подменили в ночи огнями сигарет. Вселенной избранные дети, неся в душе бесценный дар, а вместо света на рассвете – души тяжёлый перегар. И снова выстрел – прямо в душу, и вновь святую детвору, законы мира не нарушив, втянули в новую игру. Война – любимая игра мальчишек маленьких и взрослых; невзрачных, сереньких и рослых – ну а какая же цена? В игре мы учимся стрелять, воюя ловко и умело, чтобы защитниками стать за правое, святое дело. Но в общемировой уборной не разглядеть уже коварства, мы защищаем тех упорно, кто нас подталкивает в рабство. И тянется рука к клинку, чтобы очистить мир от скверны, но тьмы расчёт бесстрастно верный в избраньи благородного убийцы, чтоб с ним нечистым духом породниться.
Необходимо было отыскать тот переходный мост между войной и миром, что воедино их соединив, научит нас не сотворять кумиров. Не идеализировать добро, которое без зла не существует, не возносить лишь светлые места, забыв, что тень – всего лишь форма света. Природа мудростью подсказку нам даёт, где в равновесии Любовь всеторжествует, когда на смену скованной зиме всегда приходит радостное лето.
Когда сей мост был найден и по нему прошла вся юная команда, налаживая связь между мирами над водами бушующих страстей – в огромном мире что-то изменилось, а те, кто вновь вернулся на корабль –придал ему иную силу звенящим натяжением снастей.
Теперь наш корабль назывался военно-патриотический клуб «АстРа». В предрассветном небе светлым ориентиром зажглась ещё одна юная звезда предтечей зари на Востоке.
Мы вечно движемся по кругу, всё есть – вращенье-повторенье, и всё твердим себе, друг другу о том, что больше нет терпенья сносить борьбу за хлеб насущный, движенье с целью поглощенья, где поглощенье – лишь причина для продолжения движенья. Но мы привыкли к этой пьесе – трагедии комедиантов, здесь для познанья жёлтой прессы хватает буденных талантов. А для познания гармоний хватает вечных трёх аккордов, ведя подсчёт в дыму агоний –пропитых жизненных рекордов.
Но как привычна эта серость, порою даже чем-то в радость, когда с друзьями на охоте – добить, что чудом уцелело, ну а потом с лесной прохладой вливать в себя хмельную гадость и за соседскою женою приударяя между делом, ведя досужий разговор, с трудом смиряя пыл в крови, как зауряднейший актёр – о странных происках любви.
Как страшно сорвать с себя маску – актёру театра идей, и страшно остаться с свободой своею один на один; привыкшим к идейному рабству ярма многоликих вождей, непросто осмыслить, что каждый – свободы своей господин.
Пытаясь быть самим собой, чтобы в свою поверить сказку, я не понятен был другим и вновь натягивая маску, топил свою немую боль на дне надбитого бокала, моя навязанная роль меня такого принимала.
Теперь я был совсем понятен для окружающих, принявших правила и методы игры, игры, которую придумали однажды – лукаво и с корыстным интересом, да только с той посредственной поры – всё круче и опасней становились обманных наваждений виражи, а сами горе-выдумщики стали рабами и заложниками лжи.
И может следом за толпой в незримые забрёл бы сети, вновь обезличенный игрой, но помогли родные дети.
На то время у нас с Юлей было уже два сына: старший Игорь и маленький Алёша. Виденье того, в какой среде взрастают сыновья, какая жизнь их формирует взгляды, и что не оградиться от воздействия извне, пришла мне мысль, что уже коль не изменить то окружение (хоть зачастую горькая среда достойный преподносит нам урок), тогда быть может как-то преобразовать или хотя бы чтоб перенаправить часть негативного, что вред несёт стране. И даже это преобразование достойным будет видом испытанья.
И вот в Новомосковске возникает то новое движенье молодёжи, что может взять от прежних поколений всё лучшее и дальше понести. Пройдя этапы взлётов и падений, на смене двух эпох-тысячелетий стране своей подарит патриотов, чтоб честь от деградации спасти.

Как больно слышать мне расхожесть, когда торгуют словом чести,
Патриотизмом называя – корысть от края и до края,
Что братьев вмиг разъединила, ослабив корни родовые,
Земли, завещанной отцами, родные ветви отсекая.
Довольствуясь своим корытом и крохам радуясь объедков,
Живём в Отечестве разбитом, предавши дух великих предков.
Патриотизм вернётся из мечты, пройдя эпоху тёмных наваждений,
И станет словом-стражем чистоты душ нынешних-грядущих поколений.
Пока что зло достаточно сильно, но всё ж судьбу доверив этим строкам,
И глядя в полутёмное окно, я продолжаю двигаться к истокам,
Зовя неравнодушных за собой – в мир мудрости, к истокам вышней Прави,
Своею детскою, пречистою мечтой, дорогой звёзд – в сиянии и славе!

Когда-то я сказал отцу: «Смогу ведь мир преобразить!», тогда в сердцах вот так сказал, теперь же в это верю. Когда пройдя дорогой слёз, живой воды сумев испить, в мир новый, следуя звезде, откроем дружно двери.
А наша звезда вела наш корабль лесными тропами, гнилыми болотами мечте навстречу. Мечта у каждого была своя, но все они сливались в лесу в какую-то новую, единую энергию, порой возмущающую лесной покой и сонную гладь лесных заводей. Ярый задор юности будоражил лесные силы и они иногда возмущённо выкрикивали по ночам, а затем удалялись в свои тайные лесные укрытия.
Игры наши стали более разнообразны. В отличии от ограниченного пространства спортивного зала – лес безграничен для тех, чьё сознание способно подняться над общим средним уровнем, подобно орлу, парящему в небесной сини, откуда даже самые большие глыбы проблем видны как мелкая галька на берегу благодатного моря. Особо будоражили воображение ночные игры от заката до рассвета, когда всё пространство оживало тысячами форм невидимой лесной жизни.
Для ребят, прошедших клуб, каждый наш выход или выезд – священная история, которую пронесут по жизни неравнодушные сердца и которая благим семенем даст в свой срок обильные всходы.
Когда я спрашиваю теперь себя – что двигало тогда к звезде незримой, когда препятствий было больше, чем терпенья, да и спросить-то не у кого было – зачем идём мы и куда всё держим долгий путь, я начинаю понимать в ночи дремучей, ко мне приходит дивное прозренье (иль ангел улыбнулся белокрылый), что свет души из детских глаз мне не давал свернуть.

Всё относительно в природе и пространствах, что всё ж важнее – старт или финал, окончен старый срок, а новый начат, второстепенность к главному ведёт; весь мир погряз в непостоянствах устойчивых, воинственных начал, а я, решая свои мелкие задачи, был тихо рад – корабль ведь плывёт. И всё ж главнее я не видел цели на этом хмуром, ветренном пути, где каждый юнга смог бы в самом деле дорогу к самому себе найти. Ведь если кто-то сможет сбросить маску и кандалы лже-тягостных идей, чтобы уверовать в свою святую сказку – жизнь станет благодатней и светлей. И даже ночь, что Землю всю укрыла и поднялась во весь свой тёмный рост – вдруг птицей обернётся дивно-крылой – Любовью, осиянной с дальних звёзд.
Военно-патриотический клуб … Игра в оловянных солдатиков. Чем ты был для них – мальчишек нового тысячелетия, чем ты был для меня … Одежды каких нарисованных кем-то образов мы примеривали? То были одежды войны. «Хочешь мира – готовься к войне» — незыблемый постулат ушедших веков и тысячелетий. Но именно здесь, в лесу у костра, когда я пел своим мальчикам под гитару, вдруг понял, что есть оружие, намного превосходящее все имеющиеся виды вооружений. Оно не ведает преград, полей защитных и доспехов, и светлым выстрелом гармоний чистых слов – разит наверняка и прямо в сердце. То сочетание особое энергий, что развивает тонкие начала в человеке, через которые вливается свободно причастность к Вечности, божественность и свет, чтоб воссиять над бездной преисподни, когда из сердца потекут святые реки – мелодий благостных волною всепрощений, Любовью на исходе тёмных лет.
И в каждом вспыхнет новая звезда в лучах надежды яркого рожденья, ведь наша АстРа иже есмь всегда, во всех мирах – звездою восхожденья. Где Дух восходит лествицей души: из мальчика – в мужчину –в мудреца, по правилам: «Не медли, не спеши познать законы благие Отца».
Познать в себе самом срединный путь, не разделяя жизнь на день и ночь, дойти к заветной цели, не свернуть, сумев свою гордыню превозмочь. Всё не ново в родившемся движеньи, всё просто в нашей «ШКОЛЕ ВОСХОЖДЕНЬЯ».
Особо хочется вспомнить очень жаркий день 10 августа 2001 года, когда первые двадцать мальчишек, пройдя все испытания на прочность, стали курсантами военно-патриотического клуба «АстРа». А потом ещё и ещё… Кто-то уходил, кто-то оставался, приходили новые юнги-романтики лесных путешествий, продолжался поиск новых форм взаимодействия и самообозначения, но постоянным оставалось единство, цементирующее костяк команды и вызывающее вдохновение от совместного движения вперёд.
Непросто было отыскать слова, которыми сказалось бы о многом, о том что впереди большой и светлый путь для тех, кто очень в это верит, ведь юность горяча, ей нужно всё и сразу непременно, она всегда, во всём сама везде права, до одури крича самозабвенно. По этой самой вот причине я чаще всё к делам переходил и выезжал с командой в мудрый лес, который – нам и без слов о многом говорил.
Среди потоков разной информации, пуская аппаратные дымы, узнали в областной администрации, что есть ещё такие вот как мы. На одно из наших посвящений в курсанты даже выехали две телевизионные группы из Днепропетровска. Приехали, отсняли, запустили; включили, посмотрели и забыли. А через пару дней в местной газете вышла статья под заголовком «Астра –звезда надежды» Мне показалось вдруг, что звёзды стали ярче – незримым приближением небес, и что открыли мы вот так, а не иначе – эпоху возрождения чудес. Паденья, взлёты – многое случалось, но мы-то знали – горе не беда, над Новою Москвою поднималась надеждой светлой юная звезда. Мы становились известными.

Светлое стихо – приложение
Самое начало

Творя полёт своих незримых птиц –
Свободных мыслей, благом для Отчизны,
Я покажу на ниве из страниц,
Как сочетаются стихи и главы жизни.
Взрослея под прицелом бытия,
Переходя от песни к новой песне,
Формировалась светлая броня,
Покрепче всех защит, да и чудесней.
Которая во тьме печальных драм
Не следует пустому многословью,
А защищает тем, что светит нам,
И просто называется ЛЮБОВЬЮ.

В небо
(Самый первый стих)

Хотелось бы высоко в небо подняться,
На мир посмотреть с голубой высоты,
И в чистого Солнца лучах искупаться,
А в быстром порыве с лазурью обняться,
Вздохнуть от мирской суеты.

Свободы рассеется по ветру семя,
И ветер свободой на миг опьянел,
Пусть в быстром порыве проносится время,
И с плеч упадёт его тяжкое бремя –
Исчезнет извечный предел.

И двери откроет пред путником Вечность,
Их ветер коснётся свободой гоним,
Премного познав серых дней быстротечность,
Мечта унесётся в свою бесконечность,
Развеется дней серых дым.

Найду тебя
(Самая первая песня)

Найду тебя когда-нибудь, найду и увезу я,
Хоть прячься ты в горах, иль даже под водой,
Да хоть укройся трижды ты в обитель внеземную,
Отныне нет преграды меж мною и тобой.

Сквозь время и пространство услышал я твой голос,
И нет покоя мне, скитаюсь я по свету.
По ветру развивается хмельной бродяга волос,
Он чем-то схож со мною – недавно понял это.

Пусть я тебя не знаю и не встречал ни разу,
Пусть даже не являлась ко мне во сне порой –
Сложу свои сомнения и грусть в пустую вазу
И дальше в путь, ведь встреча уже не за горой.

Найду тебя когда-нибудь, найду и увезу я,
Хоть прячься ты в горах, иль даже под водой,
Да хоть укройся трижды ты в обитель внеземную –
Найду и увезу тебя я навсегда с собой.

Песню напишу я тебе,
Пронесу слова через ночь,
Упаду в душистой, высокой траве,
Прогоню сомнения прочь.

Тихо шепчет горный ручей,
Бриг Луны по небу плывёт,
Лунный свет сияньем подзвёздных ночей
Пригласит в бескрайний полёт.

Я возьму за руки тебя,
Загляну безмолвно в глаза,
Растворю печаль от разлуки, любя,
Смыть что не успела слеза.

Где-то в глубине твоих глаз
Свет звезды далёкой прочту,
Он сквозь бесконечность зовёт, манит нас,
Отворяя двери в мечту.

Песню пропою я тебе,
Пронесу слова через ночь,
Упаду в душистой, высокой траве,
Мы сумели боль превозмочь.

Ты для меня одна

Ты одна и не надо другой,
Никакой другой мне во век,
Даже если вдруг вереска вкус
Сердце мне едва всколыхнёт,
Я всегда буду рядом с тобой,
Лишь усталость сниму с сонных век,
Сколь ни тяжек бы ни был мой груз –
Я приду, прилечу, сброшу гнёт.

Буйну голову еле склоню –
На колени ты примешь её,
Мягкой тенью любимых ресниц
Ты тихонько укроешь меня,
Сквозь усталость я сон прогоню,
Распахнуть чтобы сердце своё,
Подарю тебе пение птиц,
И на зорьке покличу коня.

Конь мой розовый – грива огнём,
Унеси нас за дальнюю даль,
Где рассветный туман по весне,
Тихо стелется, гладя ручей,
Мы уедим, ускачем на нём,
Сбросив с плеч грозовую печаль,
И огонь новой жизни во тьме
Озарит мрак холодных ночей.

Видишь плывёт лунный ковчег,
В сердце живёт память тех дней,
Память слиянья всех жизненных рек,
Где жили мы в маскараде идей,
Где было много измен и потерь,
Но впереди ждёт распахнута дверь.

Там, впереди, в блеске светил
Спит на волне сказочный бриг,
Утро он ждёт, чтобы парус ожил,
На берег вышел безмолвный старик,
И на щеке заблестела слеза –
Стали вдруг молоды старца глаза.

Ночь нас пьянит запахом трав,
И до утра тихо кругом,
Вряд ли из дремлющих кто-то не прав –
Многие спят под небесным шатром,
Многие спят, но уснули не все,
Чтоб босиком побежать по росе.

Я хочу жизни, я хочу света,
Мне надоело блуждать в темноте.
Зимняя тяжесть и знойное лето –
Трудно хранить свой очаг в чистоте.

И поражаясь молчанию ночи,
Я зажигаю чуть видимый свет,
Но видеть свет никто ночью не хочет
Тёмные окна бросают мне – нет !

Ночью все двери закрыты и скрыты,
Ночью лишь тени шалят под Луной,
Улицы-змеи в единое слиты,
Стражи-дома охраняют покой.

Я доверяю лишь только деревьям –
В шелесте листьев слышна чистота,
Кружится в воздухе полуосеннем
Хрупко-невинная звёзд красота.

Я – путник ночи и кто мне ответит,
Кто мне укажет рукой на Восток,
Кто по пути в меня целит и метит,
Преподнося тем достойный урок ?

Тысячи лет я брожу по дорогам,
В город теней неслучайно попал,
Должен кому-то не очень-то много –
Только всего лишь чтоб день отыскал.

Я не один отправлялся в скитанья,
Нас разбросало во многих веках.
Многих здесь нет и порою в сказаньях
Можно узнать образ их на устах.

Мы уходили, чтоб снова вернуться,
Мы приближали намеченный срок,
Чтобы смогли вы однажды проснуться
Утром, когда заалеет Восток.

Чтобы взлетели вы гордо и смело,
Плечи как крылья расправив свои
Птицей небесною, голубем белым
Силой Земной материнской Любви.

Город теней уж лежит за спиною,
Тихо объятый глазами огней,
Путь мне указан к Востоку звездою –
Тысячи лет я иду вслед за ней.

И в предрассветном дыхании ночи
Вижу я город, сходящий с небес,
Кто-то когда-то всё это пророчил,
Кто-то когда-то воскликнул : «Воскрес !»

Всё это было и всё это будет…
Падали звёзды в сухую траву,
Утро Любви вас разбудит, рассудит,
Спите, но знайте – ваш сон наяву!

Безумным танцем, вихрем страсти
В душе моей огонь кружил,
Я видел лица серой масти,
Но мне пока хватало сил.

Я нёс огонь сквозь холод ночи,
Я видел скорченных людей,
Я видел слипшиеся очи
Застывших улиц, площадей.

Шаги гремели как раскаты,
Но город-призрак сладко спал,
Лишь лунный свет, безмолвно сжатый
Играл в витринах из зеркал.

Все эти парки и фонтаны,
И этих скорченных людей,
Так жаждавших небесной манны,
Не спас безумец Прометей.

Огонь погас, оставив семя,
Родив блеск дьявольских очей,
И жадное людское племя
Рождало в муках палачей.

Огонь войны раздуло ветром
И реки крови потекли
На мили, вёрсты, километры
Больной, измученной Земли.

Я ждал, когда настанет время,
И вот мне новый дан огонь.
Я взял святое это бремя
И положил в свою ладонь

И положив ладонь на сердце,
Отправился в далёкий путь
И до сих пор не мог согреться,
И до сих пор не смог уснуть.

И вот я вижу город ночи,
Я здесь бывал уже не раз,
Ещё вчера блестели очи,
И жители пускались в пляс.

Но ночь пришла не званной гостьей
На жуткий пир во дни чумы,
Вокруг бетонные наросты
Увиты холодом зимы.

Я поднимаю вверх ладони,
За ними следует мой взгляд,
И молнии – шальные кони
С Востока к Западу летят.

Любовью вспыхнула надежда,
На мостовых растаял лёд,
А лес, как новая одежда,
Я вижу – город оживёт!

Если бы мы были…

Если бы мы были теми, кем мы могли быть
Мы бы увидели небо и начали петь,
В новых одеждах по новому стали бы жить,
Струны Любви не устали бы в каждом звенеть.

Если бы мы знали то, что не можем узнать,
Мы бы оставили этот театр идей,
Все ещё спят, но ведь скоро придётся вставать,
Чтобы увидеть родившихся в свете детей.

С нами наш Бог, с нами наш молчаливый Отец,
Мы обращаемся к свету, который в нас есть,
На голове зацветает терновый венец,
Над головой светят звёзды, которых не счесть.

Кому легко расстаться…

Кому легко расстаться, кому легко проститься,
Кому легко казаться всегда самим собой,
Пусть сможет докапаться, до истины дорыться,
А я б хотел остаться и только быть с тобой.

Остаться, не остаться, забыться, припуститься,
Непросто разобраться, понять быть иль не быть,
Удастся, не удастся подняться, опуститься,
Закрасться, иль забраться, иль просто полюбить.

Но вновь зовёт дорога, дорога лентой в небо,
И вновь в душе тревога, и вновь в душе печаль,
И надо ли нам много, и надо ли нам хлеба,
А может просто – Бога и тихо грезить в даль.

Приду к тебе средь ночи, зажгу лампаду тихо,
Раскроешь робко очи от яркого огня,
Едва хватает мочи, ведь где-то бродит лихо,
Но стала ночь короче – ты поняла меня.

Не просто лишь кивнула, но пылко возлюбила,
Ты двери распахнула и к сердцу путь открыт,
Судьба порою гнула, в лицо наотмашь била,
Но всё ж не обманула, и ею я омыт.

Кому легко расстаться, кому легко проститься,
Кому легко остаться всегда самим собой,
Пусть сможет докапаться, до истины дорыться,
А я б хотел остаться и просто быть с тобой.

В заведённых часах мирозданий
Завершится ещё оборот,
И вернутся опять новый век и новый год
На круги бесконечных скитаний.

Средь постылых и глупых несчастий
Позовёт глас незримых светил,
Пыл сердец не исчез, не пропал, не остыл,
Не погас от отчаянных странствий.

Вновь ворвётся стремительной птицей
Жажда жизни извечно живой,
Луч пробьётся измученный бесконечной мглой,
Всё, что было – опять повторится.

Запоёт над Землёй свет надежды,
Дети Неба в назначенный срок
Устремятся к заре на обновленный Восток,
Сбросив ветхие мира одежды.

Чуждо мне это
И я здесь чужой,
Дожить до рассвета,
Остаться собой.
Взять лишь немного –
Сквозь дым сигарет
Увидеть дорогу
И лунный отсвет.

Быть непонятным,
Но только собой,
Эхом невнятным
Шепчет прибой.
Белой вороной
Пройти через грязь,
Кто-то зловонно
Скажет – вылазь.

Вон из болота,
Ты здесь – чужак !
Странный ты что-то,
Где твой пиджак?
Где твоя подлость –
Гордый костяк,
Где твоя пошлость
И женщин косяк?

Брось свои штучки –
Веру в Любовь,
Живи до получки,
Посасывай кровь
Родных и близких,
Своих и чужих,
Длинных и низких,
Глухих и немых.

Где ты увидел
Верность души
Пока не обидел –
Уйди, не смеши,
Дай на прощание
Траурный марш,
А мы в назидание
Сделаем фарш.
Чистые мысли
Нужны нам к столу,
Пока не прокисли –
Раздуйте золу,
И положите
Голову с плеч,
Да поспешите
Лучше испечь.

Чтоб не мешала
Она никому
Подтачивать жала
И дуть на золу,
Чтоб не мешала
Нам всем сладко спать,
Чтоб не мешала
Друг друга жевать.

Чуждо мне это
И я здесь – чужой.
А до рассвета –
Вой под луной
В память о павших,
Я же – чужак
В стае уставших,
Голодных собак.

Когда-нибудь я стану светел
И чист, как горный брат-ручей,
Что мне журчанием ответил
На жажду ветренных степей

В прямом да и в обратном смысле
Хотел я голод утолить
Но мысли в пустоте зависли,
Огонь сердец успел остыть.

Хотел я стать как вольный ветер,
Как птиц отчаянный полёт,
Я всё твердил желанья эти,
Но ощутил паденья гнёт.

Кто видел мрачное томленье,
Кто знал разлуки горький вкус,
Кому известно вожделенье,
Змеи предательский укус.

Кто брёл впотьмах, просить не смея,
Кто проклинал сей дивный свет –
Тот стал уже чуть-чуть взрослее,
Пора открыть ему секрет

Пора открыть ему дорогу,
Дорогу долгую домой,
Что приведёт его к порогу
Осенней утренней порой.

В краю из роз, печальных грёз,
Где реки слёз – возник вопрос.
Последний вскроется секрет,
И осень даст на всё ответ.

У крепостной стены, там, где замёрз ручей,
Там, где белеет снег, там, где уже не ждут
Вдруг показался дым – дым от горящих дней
Вспыхнуло небо,
Вспыхнуло солнце,
Снова ручьи поют.

Это пришёл к нам скиталец и странник,
Травы в полях – постель.
Взрослый мальчишка – жизни избранник,
Имя ему – Апрель.
Утро смеётся, горя не знает
Где-то поёт свирель
Просто пришёл – так весною бывает,
Просто пришёл Апрель.

Утром охота спать, а иногда бежать,
Только куда – вопрос, может быть на Восток.
Утром придёт роса, утром пора вставать,
Но если ты
Всё бежал до рассвета –
Это ведь не порок.

Свежесть врывается в лёгкие радостно,
Кругом идёт голова.
И от того мы так весело, благостно
Вам всё поём слова
О том, что пришёл к нам скиталец и странник,
Травы в полях – постель.
Взрослый мальчишка – жизни избранник,
Имя ему – Апрель.
Утро смеётся, горя не знает
Снова поёт свирель
Просто пришёл – так весною бывает,
Просто пришёл Апрель.

Ближе, да к небу

Вдоль, да по горочке, да на возвышенность,
Ближе, да к небу, покинуть бы низменность,
Ближе, да к солнцу, сокрытому тучами,
Станем мы светлыми, станем могучими.

Кто, да во тьме, да убого скитается,
Кто, да ночами страдает и мается –
Тот мне поможет открыть ту заветную дверь.
Эра великая с неба спускается,
Ночь эта дикая утром кончается,
Были рабами, свободными станем теперь!

Кто, да по лестнице в небо захаживал,
Кто забирал вас и кто вас высаживал,
Кто же скрывался за пьяными лицами,
Кто в облака улетал вместе с птицами.

Эх, да разудавались, да игрища пьяные,
Лешие, ведьмы с святыми изъянами,
Кто-то натужась вращает времён карусель.
Брови прозрачные, взгляд остеклянился,
Ближе к Востоку я ночью отправился,
Ближе под утро откроется тайная дверь.

Вот и калиточка ночью закрытая,
Спало сознание жизнью избитое,
Тщетно стоял на краю мироздания –
Ждал отправления в вечное плаванье,

Праздника ждали – прокисло шампанское,
Горечко наше, да общее, братское,
Чувствует дикое время преддверье конца.
Плачущий, стонущий, гадящий, давящий,
Вечно опущенный, вечно взлетающий,
Маски исчезнут, лишь утро коснётся лица.

В час, когда на небе тихо вспыхнут звёзды –
Отзовётся в сердце крик слепой надежды,
Я вернусь к порогу, веря, что не поздно,
Хоть и ветхи стали рваные одежды.

Прялка-ночь мне что-то пропоёт под утро,
Пряжа рос, как слёзы покрывает листья,
Кто не спит под утро – поступает мудро,
Если он конечно знал всё наперёд.
Если ж он устал, как полуночный странник,
Если он скиталец, что не знает дома,
Если он от звёзд таинственный посланник –
Пусть поспит и Бог даст – утром не умрёт.

Спят снега и травы, спит зима и лето –
Сон как паутина вновь опутал землю,
Хоть весна пришла, я снова без ответа,
Лес пустынный спит и ночи тихо внемлет.

Зверь крадётся тайно лунною тропою,
Лёд сойдёт и снова оживёт надежда,
Ночь прядёт, увлёкшись тайною игрою,
Скоро утро, но деревья тихо спят.
Утром может будет всё совсем иначе,
Может прялка завершит свою работу,
И в объятьях света, всё от счастья плача,
К берегу родному птицы прилетят.

Когда над лесом вспыхнет алый купол,
Когда на озеро придёт единорог,
Когда зима споёт в последний раз для кукол –
Мы переступим трепетно порог.

Ещё снежинки бьются о распятье,
Ещё струится из щелей слепой мороз,
Ещё не сшито для весны цветное платье,
Но дети в ожиданьи тёплых гроз.

Как долго ждали дня слепые очи,
Как долго шли в надежде посмотреть,
Как вспыхнет новая звезда и сгинут ночи,
Как сбросит цепи льдов земная твердь.

И из рассветного, заветного тумана,
Зарёю новою укрывши весь Восток,
Лишённый маски из сладчайшего обмана,
Надежды, веры и любви взойдёт росток.

Он будет млад, как сочные побеги,
Он будет ангелом, вобравшим этот мир,
Вдохнёт он жизнь в учений ветхие ковчеги,
И светом вновь наполнится эфир.

Несущий свет, и в этом мудрость свыше,
Он ждёт начало в трепете минут,
Он как мы все, но тише, Боже, тише,
Вы слышите, они уже идут.

Мы уходим в зазеркалье

Всё приходит и уходит,
Убегая в бесконечность,
И любая боль проходит,
Не проходит только вечность.

Я стремился быть понятным,
Понял тщетность сих стремлений,
Я хотел уйти обратно,
Но нельзя уйти от тени.

Мир теней и мир блаженства –
Две земли, одна граница,
И достигнув совершенства,
Я пойму, что это снится.

Я хотел взлететь к границе,
Но не прыгнешь выше роста,
Я хотел летать, как птица –
Оказалось, что не просто.

Пограничная охрана
Сторожит свои чертоги,
От святого урагана
Упадут на землю боги.

Слушайте шахтёры света,
Слушайте земные дали,
С наступлением рассвета
Мы уходим в зазеркалье.

Одинокие странники, о минувшем забывшие
Мимолётные радости не приняв на счета,
Мы как будто изгнанники, чересчур насолившие
Тем, кто спрятался в вечности и чья совесть чиста.

Согрешившие ангелы пред прыжком неизбежности
От нектара хмелевшие, тихо падали в низ,
И в низу все не помнили свои светлые внешности,
В негодяев и праведных мы играли на бис.

Умирали рождаясь мы, и рождаясь не верили,
Что бессмертие бьёт уже из под плахи ключом,
И шагами тяжёлыми камеру мерили,
Где ни в тягость соседство вам с врачём-палачём.

Одолжение сделайте – отойдите, не трогайте
Осознания вечности наш невинный росток,
Вы прививками мечены очевидной убогости,
И теперь вы не можете разобрать между строк.

В нашей ветхой истории вам придётся раскаяться
Не пора ли закончить ваш безнадёжный рассказ,
Кто под вечными звёздами ищет истину, мается,
Тот найдёт, что искал и без помощи слов.

Одинокие странники, о минувшем забывшие,
Мимолётные радости не приняв на счета,
Мы как будто изгнанники, любопытства испившие,
И с небес обетованных опустились сюда.

Осень, в Раю золоты купола,
Осень, мне вновь не хватает тепла,
Может быть скоро узнаю ответ,
Канули в лету две тысячи лет.

Листья – багрянцем, пришла их пора,
Боже, как быстро растёт детвора,
Кто-то позвал нас от бремени лет,
Осень, я слышу твой тайный ответ.

Где долгожданный огонь очищенья,
Как обрести нам былую красу ?
Осень ответила без промедленья –
Эту красу ты увидишь в лесу.

Листья пылают небесным огнём,
Ночью становится видно как днём,
Святый огонь, расколдованный лес –
Всё отразилось в зеркальи небес.

А в небесах всё летят журавли,
Их небеса далеки от Земли,
Осень, жнецы соберут урожай,
Осень, ты скажешь – ну что ж, уезжай.

Я потерял временную обитель,
Я с журавлями лечу от Земли,
Осень, ты самый премудрый учитель,
В небе нас всех ждут твои корабли.

Кто-то говорил мне – такое случается,
Кто-то убеждал меня – жизнь не страшна,
Во мраке колокольнями Русь улыбается –
Пущенная по миру нами княжна.

Под куполами бродил я пустынником –
Никому не нужный, прозрачный герой,
Словно бы упившись небесным пустырником,
Наедине с одинокой Луной.

Как же благодарен я этому, Господи
За далёки земли, где не побывал,
И за то, что в сердце живёт, а не в городе
Дух земли, который я с детства впитал.

Путь за спиной – дней унылых симфония,
Точность выражений и жёванных тем –
Это мировая больная гармония
Под управлением высших систем.

Где-то на Востоке есть стены китайские,
Далеко на Западе есть Белый Дом,
А посередине – всё бывшие, братские
Города славянские, тёмные днём.

Ну а на небе Венера с Юпитером
Знают, что рассвет уже неудержим,
Высветились в небе над Киевом литеры –
ЗОНА ОСОБАЯ, СТРОГИЙ РЕЖИМ.

Тысяча двести шестьдесят –
Переход над пропастью дней.
По небу пусть ангелы летят
Чтобы небо стало светлей.

Египетских ночей проводник –
Выстроив события в ряд,
Чтобы отыскать свой живой родник –
Соберу я светлый отряд.

Тысяча двести шестьдесят,
Должен я во тьму сказать ответ,
Города под утро догорят
На исходе глупых тысяч лет.

Должен я, хоть должности нет,
Мой Отец любил всех подряд,
Светом дальних звёзд и святых планет,
Что Любовью в небе горят.

Тысяча двести шестьдесят,
Мой Отец – наш общий Отец,
Он во сне сказал мне, и я был рад,
Что Апокалипсис – не конец.

То всего лишь имя моё,
Так что завершай маскарад,
Я тебе даю дней на всё –
Тысячу двести шестьдесят.

Тысяча двести шестьдесят –
Время предрассветных огней,
В трубы пусть ангелы трубят и глядят
С крепостей своих кораблей.

И однажды, ближе к утру
Путник завершил маскарад,
Светлую собрав детвору –
Светлый, бескорыстный отряд.

Я уеду ото всюду…

Я уеду ото всюду, нынче мне не спится,
От того, что стали бабы – хищные волчицы,
От того, что эти песни мы так и не спели,
От того, что наши чувства за обедом съели.

Перед тем, как я уеду – выйду в чисто поле,
Неужель, чтобы поняти надо столько боли,
Неужели чтобы встати – надобно упасти,
Всё так просто и понятно, только где же счастье.

Всё так тайно и сокрыто – видно партизаны
Свет зарыли и забыли – видно были пьяны.
Во саду ли, в огороде девка с автоматом
Свою русую косу продала солдатам.

Русь гуляет так, что стонет Матушка-Землица,
Кто ей больше всех заплатит – с тем она ложится.
Я уеду ото всюду – прямо да на небо,
И не надо больше водки, и не надо хлеба.

Дорога длинная, дорога поздняя,
Ты то пугливая, ты то серьёзная,
А в горле ком стоит, и слёзы просятся
Из тюрем-глаз бежать на белый свет.
Судьба крестьянская – судьба колхозная,
И жизнь твоя светла, как кровь венозная,
А мысли стаями больными носятся,
Словно обрывки лживые газет.

Косые снайперы кругом расставлены,
И ты вдруг чувствуешь себя подставленным,
Ну а потом уже совсем не чувствуешь
И даже там, где чувствуешь всегда.
Мосты разведены, полки раздавлены
И полумёртвыми в живых оставлены,
А те, что раньше были живы-счастливы –
Исчезли, словно талая вода (без следа ).

Ох, ты судьба моя – уж ты дубинушка,
Ну что шибёшь меня опять по спинушке,
Уже не спинушка – одна горбинушка,
И голова с похмелия болит.
Что было Родиной – теперь чужбинушка,
Что было дорого – по том поминушка,
И голубой мечты локомотивушка
К тому, кто слаб – вовек не прибежит.

Но ждёт нас всех опять дорога длинная,
Дорога длинная, как поле минное,
И эта песнь моя локомотивная,
Мой часовой заведен механизм.
Вагон забит изысканными винами,
И машинисты пьяными скотинами
Везут нас всех на кладбище старинное,
Везут нас всех в бес-смертный коммунизм –
победизм,
капитализм – каниболизм,
кому что…

Днями хожу в состоянии лёгкого шока,
Эта реальность меня никогда не устроит,
Дни сосчитал до конца виртуального срока
Тот, кто не спит и галактики ночью заводит.

Мысли, иллюзии – все вы слились воедино,
Не понимаю уже кто же всё же начальник,
Ждали рабы у огня своего господина,
Только явился небритый и пьяный пожарник.

Вскрылась гниющая, общая, рваная рана,
Бешено женщины волосы рвут на могилах,
Вот и весна, но она не раскроет обмана,
Тайна во всём : в том, что будет, что есть и что было.

Нищее духом, богатое телом искусство
Жирную лапу мне ложит тихонько на плечи,
Передаёт неизбежное пошлое чувство
И молодые умы безнадёжно калечит.

Я на посту, этот пост мне противен и в тягость,
Я рулевой, но штурвал инвалидами пропит,
Курс мне сбивают, судьбою забавно играясь,
Те, кто за ниточку всех нас болтают и водят.

Как я хочу ото всех убежать,
Чтобы забыть всё и больше не знать,
Чтобы без помощи всех палачей
Стать мне прозрачным, как горный ручей.

Я не боюсь суету потерять,
Да и с меня больше нечего взять,
Словно в бреду, всё имея в виду,
Я по пути в неизбежность бреду.

Смерти на зло, да и жизни на зло,
Видимо нам бесконечно везло,
Да и в конце, у небесных ворот –
Вижу заждался ковёр-самолёт.

А на ковре – полупьяный пилот,
Он напоследок всем песню споёт,
Звёздный нектар потихоньку допьёт
И вострубив снова двинет в полёт.

В этой пустыне я жил средь теней,
Что так похожи на жён и мужей,
На стариков и на малых детей,
Мне этот мир так напомнил музей.

И разжигая огонь из идей,
Греются тени под маской людей
В ветхом театре уснувших страстей
Гавани старых пустых кораблей.

Время молчать или время кричать,
Иль до утра полной грудью дышать,
Или в могиле безропотно спать,
Быть наделёнными правом прощать.

Смерти назло, да и жизни назло,
Видимо нам бесконечно везло,
Видимо там, у небесных ворот
Всех нас заждался ковёр-самолёт,
Пора в полёт,
Опять в полёт,
Нам всем – в полёт.

Это просто снова всем опять повезло,
Тем, что Солнце шлёт ещё на Землю тепло,
В душе – зима в глазах – мороз,
Слёз больше нет, я просто замёрз.

Ждать пришлось недолго этой вечной зимы,
Нам она сродни, её придумали мы,
Полярный круг, полярный век,
Кто же ты есть Дед Мороз, дух или человек?

Вижу опадает всё соцветие муз,
Это зазвучал наш заполярнейший блюз,
Трещит мороз и стынет кровь,
Губы как лёд и как студень любовь.

Только приближается День ЖАркой Зимы,
ДЖАЗ придёт под утро и растопит все льды,
Одна вода, сплошной конфуз,
О, это начался наш очищающий блюз.

Какая ты, оранжевая музыка,
Привет тебе, оранжевая публика!
Взорвёмся мы мажорными аккордами
Над нашими седыми катакомбами,
Мы все твои, бери же нас скорее ре мажор.
Какое всё красивое, зелёное,
А между тем, – до боли незнакомое,
Какое всё морально-ненормальноё,
И в чём-то даже – параноидальное,
Какое всё. мы переходим в русский наш минор.

Мы все теперь душевно-аномальные,
И рок-минор – движение нормальное,
А если вы со светлыми началами,
То будете изгое-неформалами,
В эпохе сна забыт на время вечный рок-н-ролл.
А ночь темна, и воют псы голодные,
Минор внутри, и мысли только тёмные.
Когда же ты разденешься, красавица,
Мне любоваться телом твоим нравится,
Однако, телом скрыт души затейливый узор.

Я чувствую – настанет время смутное,
А может это лишь хандра минутная,
А может всё вокруг мне только кажется,
А может смерть ко мне в постель уляжется,
В мажорном поле выросли минорные цветы.
И царству в царстве быть не полагается,
А тьма и свет всё яростней мешаются,
И остаётся только смесь горючая,
И сказка наша долгая, дремучая,
Возьми огонь, и сбудутся все светлые мечты.

На обломках криминальной эры

Дикие берлоги, коммунальные пещеры,
Гаснет электричество, а мы ещё живём,
На обломках ветхой, дикой криминальной эры
Мы станцуем рок-н-ролл под градом и огнём.

И пройдя по лестнице две тысячи ступенек,
На гнилом подмостке мы в последний раз споём,
Нам не нужно ваших никому не нужных денег,
Оттанцуем, отпоём, из города уйдём.

Мы уйдём и небеса откроются за нами,
Новая амнистия даёт зелёный свет,
Да и ангелы поют незлыми голосами
На исходе времени и на исходе лет.

Старый капитан увидел берега родные,
Боцман спал в дровах, он накануне перебрал,
А матросы, что недавно были, как немые
Начали последний, окончательный аврал.

Флагманский фрегат завис над пьяною столицей,
Полчища глупцов пришли смотреть на небеса,
А пока что это сон, и это только снится,
Но придётся вскоре поменять всем адреса.

Я хотел сказать о многом, многое мешало,
Бесы всё свистели, словно пули у виска,
До Любви осталось нам ни много и ни мало,
Двери отворились и разверзлись небеса.

Целую Вечность ведут разговор
Зло и добро – их пылает костёр,
А в том костре неустанно горят
Те, что о зле и добре говорят,
Старый пожарник под утро придёт,
Выставит счёт и огонь тот зальёт.

А на войне, ну а как на войне –
Коль есть кинжал, так ты правый втройне,
И повезло вон тому добряку,
Что там свистит дыркой в левом боку,
Волки всё также скулят на Луну,
Им не покинуть вот эту страну.

Часто начало – есть чей-то конец,
Ждёт всех на небе небесный отец,
Или не ждёт, да и в этом ли суть,
Мне до рассвета уже не уснуть,
Выйду на улицу, аж за село –
Бесы хохочут – как всем повезло.

В бой, аллилуйя, за веру – вперёд !
Да на троих мыслит божий народ,
Видно дороги богов наугад
Благими мыслями устланы в ад,
Видно до неба уже не дойти,
Коль пред тобою три разных пути.
(Как в сказке – куда идти, и с кем идти ?)

На развалинах идей

Гармония рассеяна в пространстве,
А часть её во мне – таков секрет,
И я пытаюсь в странном постоянстве
Из глубины извлечь её на свет.

Я слышу песнь небес и рядом с вами
Ползу в грязи под тяжестью веков,
Пытаясь выразить небесное словами,
Но о небесном не хватает слов.

Печать на сердце странно прикипела.
Я чувствую, что мечен в глубине,
Откуда мне гармония пропела
Пред тем, как лечь и замереть на дне.

И мир теней раскрыл свои объятья,
Узоры из иллюзий вместо дней,
А сёстры света и ночные братья
Блуждают по развалинам идей.

Сегодня утром я опять посмотрел за окно,
А там который год идёт дурное кино,
Я устаю порою на всё это смотреть,
И от безделья опять начинаю петь,
Родившись здесь, я уже подписал приговор,
Но это, как мне кажется – другой разговор.

Родившись здесь, я сразу же попал под обстрел
Таких порочных глаз, а позже – похотливых тел,
И мне порою не в мочь, я закрываю глаза,
Чтоб в самый нужный момент не отказали тормоза,
И этот чудный мир меня ничем не манит,
Я даже подложил бы под него динамит.

Мне наплевать на мир посреди ночи и дня,
А впрочем, так же, как и миру наплевать на меня,
Ему чихать на героев изысканных фраз,
И я не видел, чтобы он вот так прогнулся под нас,
И продолжая быть актёрами дурного кино,
Мы дружно, ниже, глубже, гаже устремляемся на дно.

Здесь нет ни зла, ни добра, нет ни правды, ни лжи,
Один лишь тягостный процесс созреванья души,
И воспарив над плахой от бремени лет
В конце туннеля ты увидишь очищающий свет.
А мир таков, как есть, его не изменить,
Мне никуда не уйти, я в мире продолжаю жить.

Когда я был моложе – я часто летал
В иные сферы сознанья, а после устал,
И вот сижу один среди продажных святынь,
Чтобы убить хандру – порой по струнам «брынь»,
Я не читаю книг, всё реже пиво пью,
Мне безразлично ваше мнение, я просто пою.

Когда свою бочку спирта допью наконец,
И предо мною дверь откроет Небесный Отец,
Я буду очень рад все свои песни забыть,
И наконец-то на небе я брошу курить.
В дурном кино я был такой же самый актёр,
Но это, как мне кажется – другой разговор.

Я пройду тихо, незамеченный
Весь этот путь, потом, кровью меченный,
Вдоль витрин, улицами тёмными,
С фонарями битыми, загробными.
Мертвецы смотрят озабоченно,
Суета мёртвых заморочила,
Город стал яркою витриною
Под коварной, липкой паутиною,
Зазывая всех в сети паука.
И от подло высосанной радости
Кажутся сладостями гадости,
Вместо лиц – маски озверелые,
Пир чумы – крысы стали смелые,
Ох, старались все тёмные века!

За спиной вещь-мешок с идеями,
Отстреляться ими поскорее бы,
Отчерчу путь ваш в небо трассами,
А пока кильки с ананасами
Жуйте, ешьте, рябчики под соусом,
Обниму землю звёздным поясом,
И тогда всеми незамеченный,
Я скажу: «В небо курс намеченный,
Корабли лишь только ждут сигнал».
Чувствую чьё-то приближение, –
То волны тихое скольжение
В нашем новом песенном движении,
В нашем общем благостном решении,
Будет Свет, и РАдостный финал!

Песен светлый дождь

Мы стояли пока умирали века,
Кто-то ветром дул и несли облака
Нашу песнь в пустыню,
чтоб светлым дождём напоить
Тех, кто слышит пока, ведь усохла река,
Дождь придёт в ночи, чтобы наверняка
Напоить всех тех, кому до утра не дожить.

Кто-то точит серп и хочет нас пожать,
Этим газом мне всё тяжелей дышать,
Тьма стремится всеми нами управлять,
Но мечте моей уже не помешать.

Через тыщи лет я пронесу мечту,
От иллюзий сладких горестно во рту,
Можно верить в кем-то вымышленный Рай.
Светлый дождь возьми и Рай свой поливай.

Сколько можно лежать, не пора ли вставать,
Сколько можно себя подо всех подстилать,
Сколько можно хлебать эту мнимую лже-благодать.
Не пора ли опять свою землю нам взять,
Чтобы светлым дождём сад Любви поливать,
Чтобы смылась с лица и души рабства злая печать.

Блуждая идеями связанный,
В ожидании света небес,
Ничем, никому не обязанный,
Пробуждённым войду в святый лес.
И дубы, словно веды-кудесники
Песнь друидов поют наизусть,
Как души пробуждения вестники
Ждали, ведали, что я проснусь.

Как долго я шёл, что даже забыл, –
Откуда я вышел и что не исполнил,
Отец говорил, что дед мудр был,
Только деда я совсем не запомнил.

А дед говорил, мол, делай добро,
И бросай его в воду, иль в небо, как птицу,
Оно не утонет, не пропадёт,
А набравшись сил, к тебе возвратится.

А в небесах ведь царствие птиц,
Ну а душа – она тоже птица.
Витая под звёздами, в свете зарниц,
Она всё же ищет – где приземлиться.

А наш Вечный Отец, он мудрее, чем дед,
И он в деда вложил эти благие мысли,
Мол, делай добро среди горя и бед,
Глядишь, огоньки над землёю повисли.

То тысячи мудрых и любящих глаз
Так смотрят на нас всё в надежде до срока,
Когда ж завершится печальный рассказ,
И свет обновления хлынет с Востока.

И я говорю сыну: «Делай добро,
И бросай его в воду, иль в небо, как птицу,
Оно не утонет, не пропадёт,
А, набравшись сил, к тебе возвратится.

Может быть ветер знает точный ответ,
Где есть на свете счастье, да без монет,
Видно искали мы не то и не там,
Ждали-гадали, пропивая года.

Даже не знаю, как любил я тебя –
Наша родная и чужая земля,
Деньги на ветер, ну а боль за порог,
Лучший на свете этот горький урок.

Ангел на плечи руки мне положил,
Вспыхнули свечи в той тюрьме, где я жил.
Листьев багрянец в ночь освятит мне путь,
Звёздный скиталец в лес пришёл отдохнуть.

Если б смогли мы утром встретить рассвет –
Дверь бы открыли к счастью, да без монет,
Очень бы тихо в храм Природы вошли,
Сгинуло б лихо где-то в тёмной дали.

Ждали мы встречи там, где речка чиста,
Лес гасит свечи, занимайте места.
И на экране неба – звёздный салют,
Про мирозданье звёзды вам пропоют.

Белые росы, да в конце тёмных лет,
На все вопросы лес прошепчет ответ,
С неба спустился Город наш Золотой,
Он проявился, чтоб остаться с тобой.

Вот вернулся я опять к истокам лет,
где лес мне снова песню пропоёт,
Да о том, что трудно спать,
когда в ночи увидишь звёздный хоровод.
Стал одним из тех,
кто у костра в ночи не спит, всё утро ждёт.
На огонь идёт лесами и молчит,
ещё живёт, терпенье пьёт, ко мне придёт,
ведь знает брод –
лесной народ.

Лесные люди идут лесами,
Лесные люди, под небесами,
Дубы их братья, осины – сёстры,
Их рты закрыты а мысли – остры.
Поют им гимны лесные птицы,
Светлы их души, темны их лица.

Лесные люди глядят устало,
Земли им много, а неба мало,
Слова их песен никто не слышит,
Лишь только ветер в такт с ними дышит.
По небу звёзды ползут тоскливо,
Лесные люди пока что живы.

Когда пол неба согреет Солнце,
И утро хлынет к тебе в оконце
Иди, не бойся того, что будет,
Тебя заждались лесные люди.
Печаль сгорела, тоска забыта,
И двери леса тебе открыты.

Где я время пропивал, где я бродил по городам –
о том лишь знает только Бог,
Долго мир меня жевал, да подавился, сплюнул вниз,
но лес помог,
Стал теперь одним из тех, кто у костра
в ночи не спит, да утро ждёт,
На огонь придёт лесами и присядет у костра, а ночь споёт,
ей подпоёт, да не умрёт
лесной народ.

Прямо к звезде выстелить даль,
От суеты прочь навсегда,
Как велика наша печаль,
Высохла здесь жизни вода.

Время пришло чёрной стрелой
Подлых царей, пошлых цариц,
Очень удобно новый герой
Спит под прицелом добрых убийц.

Прочь, демоны, прочь,
Мне уже не уснуть,
В эту страшную ночь
Я отправился в путь.

Тщетно хотел я изменить
Странный сюжет каждого дня,
Кто-то захочет снова убить
То ли коня, то ли меня.

Скоро рассвет, нужно успеть,
Чтобы прогнать глупую боль,
Всё рассказать, всё это спеть,
Хочешь послушать – что же, изволь.

Прочь, демоны, прочь,
Нам уже не уснуть,
И с тобой в эту ночь
Мы двинемся в путь.

Только зачем петь пустоте,
Лес опустел, вновь и опять
Здесь не поймут, люди не те
Всё, что хотел ты им сказать.

Всё, что хотел ты им пропеть,
Зря только струны перебирал,
Вот до рассвета бы только успеть
Всё это спеть, скоро финал.

Прочь, ночи обман,
Прочь, демоны, прочь,
Мы пройдём сквозь туман
В эту лживую ночь.

Курс был утерян, годы в ночь неслись,
Стирая память, светлое корёжа,
И кто ж в том виноват, что наша жизнь
На лабиринты шахты так похожа.

День и ночь, тьма и рассвет, привет!
Денег всё нет и нет, а мне за тридцать лет.
Наш Донбасс так возлюбил всех нас…
Свет, что нас грел – погас, мы обнищали враз

Все – под конвой, шагом в забой!
В дом наш второй, что под землёй,
И стволовой – папа родной,
Лучше бы был я сиротой.

Ночь и день, я затяну ремень,
Мне улыбаться лень, я не отброшу тень,
Здесь темно, нам это всё равно,
Вся наша жизнь – кино, ну а любовь – вино.

Проходчик Иван сел на диван,
Глянул в стакан, – пуст многогран,
Что за обман, где же дурман?
Пуст и карман, а я не пьян.

После плах мы позабудем страх,
Грязь на твоих руках чище, чем снег в горах,
В недрах лет мы позабыли свет,
Слыша в ответ лишь: «Нет!», да ещё звон монет.

Все – под конвой, шагом в забой,
В дом наш второй, что под землёй,
И стволовой – папа родной,
Лучше бы был я сиротой.
Милый Донбасс, ты нас не спас,
Свет твой погас, но будет час
Ночью иль днём все мы уйдём
Из катакомб к звёздам взойдём!

Познавая времён быстротечность
В полумраке убогих квартир,
Мы стремились отрядами в Вечность,
Чтоб забыть этот проданный мир.

Мы стояли под пулями гордо,
Чтобы смерти в лицо посмотреть,
В переливах небесных аккордов
Не увидели мы эту смерть.

Чтобы смыть полуночные страхи
Умывалися звёздным дождём
И шагали от плахи до плахи,
Прямо в небо, за новым вождём.

О, бездарное, дикое время,
Твои дни безнадёжно пусты,
Коль посажено мёртвое семя –
Не распустятся жизни цветы.

В такт сердечный стучали колёса,
Но сжигая друг к другу мосты,
Всё бежали по льду, снегу босы,
По пути до ближайшей звезды.

Исчезали во мгле полустанки,
И топя свою горечь в вине,
Мы надеялись, жизни подранки,
Свет надежды увидеть во тьме.

Люди стали страшнее, чем звери,
Вещи стали важнее людей,
Нет полезных кормов, но без меры
Всё растёт поголовье свиней.

Коль во всём виноват только климат,
Но бесплатно не выпить воды –
Значит вновь ледниковый период,
Наступают полярные льды.

Скакали полем-Вечностью с привычною беспечностью,
Все жизни были выпиты за пьяным столом.
Любовью — человечностью, с присущей бессердечностью
Дороги устилались в сумасшествия дом.

Надежда на спасение, в своём долготерпении
Скрывается до срока, до рассвета в лесу,
И если вы в томлении, в неистовом томлении –
Я вас на крыльях ночи в этот лес унесу.

Я верю вам понравится в лесу с собою справиться,
Я верю – вы забудете сует суету,
И может мисс-красавица от зависти подавится,
Ведь я предпочитаю ей осин красоту.

По звёздам добирались мы лесами и болотами
До самой, до желанной, до заветной звезды,
Мы бредили полётами, не стали мы пилотами,
Теряли мы друзей, но не редели ряды.

А лес стоит, качается и нам всё улыбается,
Мы чувствуем единство с ним в кругу у костра,
Но ночь всегда кончается, а утро приближается,
И лес нам тихо скажет, что в дорогу пора.

Всем тем, кто хочет в лес уйти
от яда и от копоти,
И тем, кто жизнью города задавлен и сжат,
И тем, кто разуверился в своём печальном опыте
Протягивает руку всем лесной наш отряд,
наш Астра-отряд.

Посмотреть все работы автора

Читать онлайн Фракиец бесплатно

Фракиец

Стараюсь не попадаться на глаза колонам и рабам, работающим в полях и садах.

Хорошо ещё, что ромеи где-то рядом воюют с какими-то италиками, так что сейчас по дорогам кто только ни скитается.

Подворовываю нехитрую снедь и охотясь на мелкую дичь с помощью кое-как смастеренной пращи.

Всего пятнадцать дней назад я был гладиатором почтенного ланисты Луция.

Хорошо ещё, что этот гад Ксанф решил позлорадствовать и начал стращать меня гибелью в лапах льва, хотя обычно противниками у меня были мурмиллоны. Слишком злой у него был голос и взгляд, так что, похоже, участь у меня была незавидная.

Дождавшись двух часов после полуночи, когда начинается самый сильный сон, осторожно пробрался на тренировочный двор, стараясь при этом не попадаться на глаза страже и не шуметь, чтобы не разбудить других рабов.

Надев привычную тунику и плащ, подхватил торбу, собранную ещё днём. Там лежал небольшой кошель с монетами, маленький бронзовый нож и кое-какие съестные припасы. Повезло стянуть днём на кухне краюху хлеба и бурдюк молодого вина. Хорошо, что я, как и все гладиаторы, довольно упитанный, так что несколько дней голодания пойдут только на пользу. А то жирный раб (если это, конечно, не евнух) будет привлекать слишком много внимания.

Перемахнув с разбегу ограду, скорым шагом двинулся в сторону пригорода, опять же стараясь не попадаться на глаза. Пока не занялся рассвет, успел пройти две или три лиги и под самое утро забрался в чащу небольшого леска. Подкрепился хлебом с вином и прилёг под кустом, завернувшись в плащ.

Вот так, с оглядкой, и продвигался я вдоль дорог. Опасаясь только каждого встречного. Так как за беглого раба можно было получить неплохие деньги, тем более стигма на правом плече красноречиво извещала, чья я собственность: «SERVO TITO LUCIO CAPUA». Сам-то я по-ромейски читать не умею, да и разговариваю не так чтобы хорошо, но среди домовых рабов нашёлся знаток, он и просветил про значение этих закорючек.

Соорудил небольшой костерок, наскоро ощипал подбитого накануне тетерева и прикопал его в угли.

– Эх, жаль, соли нет. – привычно посетовал я.

Пока готовился нехитрый ужин, прилёг на землю и неожиданно провалился в странный сон.

В голове раздался голос: «Согласен ли ты принять испытание богов и возвыситься или умереть?».

«Умирать не хочу. Конечно, согласен!» – поспешно подумал я.

Внимание! Предварительное испытание пройдено!

Система (75%) активна… Соединение с Сервером (50%)… Получение статуса Игрок!

«Что ещё за „игрок“?» – промелькнула мысль.

Формируются базы данных для нового мира… Идет сканирование персонажа. Параметры считываются автоматически… Подождите…

Корректировка.

Статус: Игрок переименован в «Герой», так как это признано более соответствующим термином для восприятия реципиента.

Опять ничего не понял, кроме того, что я теперь не Игрок, а Герой.

Я висел в пустоте, не чувствуя тела и не понимая, что вообще происходит.

Попутно размышляя о том, что Герои хоть и совершали подвиги, но, как правило, судьба их была незавидна. Тот же Геракл сам взошёл на костер, чтобы не страдать от яда.

Спустя примерно десять минут, когда я уже начал всерьёз опасаться, что останусь тут навсегда, выскочила табличка. Хотя я и не умею читать, смысл значков сложился в понятные слова.

Каламиндар сын Френта (…)

Общий ID: неизвестен.

Локальный ID: Z-347

Истинное имя: Каламиндар сын Френта

Возраст: 20 лет (7438 дня).

Раса: человек (99%)

Пол: мужской.

Уровень: 1 (0/20 Очков Системы).

Доступно: 0 Очков Системы (ОС).

Параметры*:

Сила: 8/10.

Ловкость: 8/10.

Разум: 5/10.

Живучесть: 4/10.

Выносливость:6/10.

Восприятие: 6/10.

Удача: 4/10.

Расовый параметр:

Интуиция: 3/10.

* Для расы людей 10 – максимально возможное природное значение. Первый барьер.

Навыки Системы:

Герой (F)

– Интуитивно понятный интерфейс (F, 1/1).

– Справка (F, 1/1).

– Язык Системы (F, 1/1).

– О боги, какие странные видения! Я уже забыл, когда сам себя называл родовым именем. Уже больше двух лет отзывался на Фламмифер – «огненный» по-ромейски. Впрочем, до этого почти год были намного худшие прозвания: то Рыжий, а то и просто Грязный варвар.

«Внимание! Желаете сменить системное имя?» – прозвучал голос. Перед взором возникла лучина с огоньком, и гореть ей осталось в лучшем случае 20 вздохов.

– Да, желаю! – громко произнес я.– Моё имя Фламмифер.

Каламиндар сын Френта, начертанное странными письменами,– не похожими ни на что виденное ранее, но при этом абсолютно понятными,– сменилось на Фламмифер.Фламмифер, начертанное странными письменами,– не похожими ни на что виденное ранее, но при этом абсолютно понятными,– сменилось на Фламмифер.

Внимательнее присмотрелся к параметрам под именем.

Сила: (8/10) – отвечает за общую силу и мощь.

– Негусто; как говорил мой сосед по казарме,– лаконично. Это коротко и ясно, но не всегда понятно. Впрочем, судя по всему, десятку в силе имели только богоравные Герои прошлого. Ахилл, Гектор да и тот же Геракл, хотя у последнего явно было побольше, так как небо удержать на плечах – задача непростая.

Но я точно посильнее многих.

Ловкость (8/10) – отвечает за общую подвижность.

Столь же ничего не объясняющее описание. Впрочем, никогда не жаловался на неуклюжесть, да и недостаточно ловкий не выжил бы на арене даже пару боев.

Разум (5/10) – отвечает за память, скорость мышления и развитость мозга.

Не сказал бы, что я – тугодум, но всё же хватило и одного намёка, чтобы сбежать, хотя прямо сейчас меня пронзила мысль… Что Ксанф мог просто жестоко подшутить в надежде, что я попадусь, и меня распнут. Впрочем, не стоит сожалеть о том, что уже произошло.

Живучесть (4/10) – отвечает за заживление ран, иммунитет и продолжительность жизни.

Помнится, в соседнем селе жила древняя бабка. И, если не врали, то было ей 79 лет. Так что, судя по цифрам, помру я через 12 лет. Почти вечность. Впрочем, если будет возможность, то живучесть нужно повышать в первую очередь.

Выносливость (6/10) – снижает накопление усталости, определяет необходимое для полноценного отдыха и сна время.

Хоть я и растряс жир за последнее время, но все ещё ощущаю этот лишний вес, так что шестёрка – вполне оправданно. Интересно: если полностью похудею, увеличится ли выносливость? Нужно будет проверить…

Восприятие (6/10) – отвечает за органы чувств и внимание к деталям.

Меньше, чем хотелось бы, но я никогда не умел хорошо стрелять из лука, да и из пращи попадаю хорошо если тремя из десяти камней.

Удача (4/10) – отвечает за вероятности.

– Интересно: всё же четвёрка в удаче – это много или мало? Хоть и вся моя родня, кроме сестры, погибла, а сам я попал в рабство, можно ли это считать плохой удачей. Не узнаю, пока не встречу людей с очень большой удачей и не спрошу у них, каково это.

Интуиция (3/10) – позволяет принимать решения, основываясь на косвенных фактах. Первый предел для человеческой расы – 10.

– Тройка, хм… неудивительно: я вот только сейчас подумал о том, что стоило наведаться к бестиариям и узнать, ожидается ли новая живность. Так как к моменту моего бегства львов у ланисты точно не было; впрочем, как я уже говорил, бесполезно сожалеть о прошлом. Главное – в будущем нужно лучше думать.

Голос в моей голове вновь ожил.

Произведена автоматическая смена голосового интерфейса на письменный.

Внимание! Выберите первоначальный навык (?).

– Малый магический дар (F, 1/5).

– Владение мечом (F, 1/5).

– Владение кинжалом (F, 1/5).

– Владение топором (F, 1/5).

– Владение булавой (F, 1/5).

– Владение копьем (F, 1/5).

– Рукопашный бой (F, 1/5).

Никогда мне ещё не снился настолько странный сон. Может, это божественное видение. Знать бы ещё, что за божество обратило на меня свой взор. Впрочем, нужно сделать выбор.

Присмотрелся к первому из предложенных вариантов.

Малый магический дар

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: Особенность.

Описание:

– Открывает параметр «Мудрость (?)», 1 единица.

– Прививает зачатки магического дара, однако вам предстоит проделать долгий путь, чтобы извлечь из него хоть какую-то пользу.

Магия, можно стать мистиком или шаманом. Лечить недуги или предсказывать будущее по внутренностям, насылать мор на посевы. В Тартар – к Кроносу! «Я – воин, как и все мои предки! Что там дальше из даров богов?».

Владение мечом

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: навык.

Описание:

– Обучает пользователя владению мечами.

– Минимально адаптирует организм под выбранный тип оружия.

Всегда любил сражаться мечом. Да и в детстве, когда отец тренировал с ромфеей, и после пленения, рабства и продажи в гладиаторы у ланисты тоже сражался хоть и коротким, но мечом.

Внимание! Если вы не сделаете выбор в ближайшее время, то навык будет выбран случайным образом!

И вновь образ лучины, но сейчас раз в пять крупнее предыдущей.

Внимание! Вы желаете изучить навык «Владение мечом»?

Да/Нет

Стоило только подтвердить выбор, на меня нахлынули знания/воспоминания о том, какие бывают мечи, как их затачивать и править.

Различные стойки, ухватки и уловки.

Неожиданно нахлынули видения о битве, как будто вижу чужими глазами, тело и руки двигались сами собой, вплетаясь в круговерть боя. Бойцы, глазами которых я смотрел, сменялись, словно взмах крыльев бабочки: стремительно и почти незаметно для глаз. Впрочем, как и вид мечей в их руках. Захотелось увидеть бой с ромфеей, меч в руке воина стремительно изменился, клинок удлинился до трёх локтей и слегка искривился к острию. Рукоять стала длиной с локоть, а гарда исчезла.

Бои продолжались, но теперь воину с длинным мечом противостояли смутные тени. Зачастую совсем непохожие на людей, да и вооружены они были самым разнообразным оружием.

«Стоп! А где же кровь, отрубленные руки, вспоротые животы с дымящимися внутренностями?».

Прав доступа недостаточно.

Имеющегося жизненного опыта достаточно. Часть ограничений снята.

Круговерть боёв продолжилась, только теперь кровь хлестала в лицо, моё тело разрывала боль от пропущенных ударов и радость от поверженных врагов.

Внезапно всё закончилось. Я ощутил себя лежащим на каменном полу. Всё тело ныло, как после интенсивной тренировки.

С некоторым трудом встал и оглядел себя. Я был полностью обнажен: ни туники, ни плаща, ни сандалий.

Впрочем, не увидел и рану на руке, которую я позавчера распорол об ветку. Вместо неё был свежий шрам, как будто прошло уже не меньше двух декад.

Оглядевшись вокруг, я обнаружил, что нахожусь в комнате примерно 20 на 20 локтей. Потолок светился странным светом – такого не бывает ни от лампы свечи, ни от факела. Впрочем, солнце тоже так не светит.

У одной из стен стояла каменная арка с замысловатым узором, а посредине комнаты в воздухе висела полупрозрачная торба.

Подивившись очередному чуду, попытался дотронуться до неё рукой. Стоило моим пальцам коснуться её борта, как она обрела объём и упала на пол. Судя по звуку, она почти пуста.

Взял торбу в руки и стал её рассматривать. Плотная ткань и ремень через плечо. Стоило чуть пристальней в неё вглядеться, как внезапно выскочило информационное о ней сообщение.

Бездонная торба (?)

Ранг: F

Тип: артефакт Системы

Описание: элемент экипировки, предназначенный для хранения и переноски предметов. Входит в стартовый комплект новичка, выдающийся всем Героям.

Свойства:

– Позволяет переносить предметы Системы между локациями.

– Уменьшает объём содержимого.

– Уменьшает массу содержимого (в 10 раз).

– Незначительно замедляет порчу хранимых продуктов и иных предметов.

– Масштабируемость (1:7). Данный артефакт может быть улучшен путем объединения с подобными ему предметами экипировки (х7).

Не все слова были понятны, как будто я вспоминаю нечто забытое много лет назад. Но, судя по всему, это – истинный дар богов. Попробовал засунуть туда руку, и понял что она отнюдь не пуста.

Сел на пол и извлёк из неё: штаны, тунику с рукавами и разрезом от горла до самого низа, куртку, серебряную флягу, две полосы ткани – судя по всему, это обмотки на ноги. А также странного вида калиги на завязках. В самом конце была небольшая металлическая пластинка.

С некоторым трудом облачился в непривычное одеяние, подогнав её под размер ремешками и завязками, и перекинул через плечо торбу.

Повертел в руках флягу, пригляделся к ней, как до этого к торбе.

Вечная Фляга

Класс: F.

Статус: артефакт Системы.

Описание:

Фляга новичка. Входит в базовый комплект.

Свойства:

– Постепенно преобразует налитую в неё жидкость в объект Системы. Скорость преобразования зависит от сложности состава.

– Жидкость способна храниться дольше без потери своих свойств.

Потряс флягой рядом с ухом, и в ней отчётливо что-то всплеснулось, потянул на себя пробку, но без успеха. Решил приложить побольше сил, и неожиданно она провернулась под пальцами. Открутил пробку и, подивившись странной конструкции, сделал небольшой глоток. Внутри оказалась обычная вода, не очень свежая, но при нужде пить можно.

Покрутив в руках металлическую пластину, понял, что же это такое.

Оружейная карта

Ранг: F

Тип: артефакт Системы

Описание: аналог ножен для связанного с картой оружия. Обладает функциями починки и заточки. Срок восстановления оружия зависит от степени его повреждения. На время ремонта извлечение оружия из карты невозможно.

Стоило только сосредоточится на карте, как перед глазами начали стремительно изменяться изображения различных орудий убийства. Захотелось увидеть ромфею, и сразу же мелькание клинков завершилось. Перед моим взором предстал великолепный стальной клинок.

Желаете подтвердить выбор?

Да/нет.

Стальная пластинка преобразилась, и на одной из её сторон проступило изображение только что виденного в воображении клинка.

Возникло желание им владеть, и с небольшой вспышкой света он оказался в моей руке. От неожиданности чуть не выпустил меч, но вовремя сжал рукоять ещё сильнее.

Пожелал узнать информацию о мече. Всё произошло тут же.

Длинный меч (ромфея)

Ранг: F

Материал: сталь, кожа, неизвестное дерево

Масса: 7.5 фунта (используется римский фунт, равный 327 граммам.– Прим Авт.)

Тип: артефакт Системы

Описание: Оружие Системы. Позволяет владельцу поглощать 40% духовной и жизненной силы жертвы.

«Насмешка богов! Сам я вот уже два года как являюсь жертвой богам. Да вот всё не даюсь, и мне вручили оружие для жертвоприношения».

Лучина, отсчитывающая время, почти полностью отгорела, и от меня явно ждут каких-то действий.

Я ещё раз огляделся, и вновь ничего, кроме стен и арки не обнаружил.

Подойдя к арке, увидел оттиск ладони и недолго думая приладил к ней свою руку.

Вновь ощутил себя в темноте и бестелесности.

Внимание! Выбор точки назначения невозможен!

Испытание начинается.

Выберите уровень сложности:

Минимальный (F)/Легкий (E)/Нормальный (D)/Выше нормы (C)/

Высокий (B)/Очень высокий (A)/Максимальный (S)

Занятно… судя по всему, выбор этот очень важен, и ранг мой F – неспроста. Не зря мне говорил отец, что нужно сражаться с сильными, иначе всю жизнь будешь слабым; впрочем, и помереть от сильного шансов побольше.

Лёгкий(E)

Да/нет

Да

Миссия выбрана

Название миссии: Убежище 384

Тип задания: мародёрство

Сроки миссии: одни сутки по времени вашего мира

Описание миссии:

Наш мир когда-то был велик и могуч, мы покорили всю землю, воду и небо, даже вышли и за его пределы.

Но всё это осталось в прошлом, в наш мир пришла Система, и наши боги пали в схватке с захватчиками, предки пытались спастись в подземных убежищах, мало у кого это получилось.

Но убежища по-прежнему хранят тайны и знания древних, и только новые Герои смогут их добыть.

Миссия составная, по прошествии 30 часов после завершения будет предложена вторая часть для передачи добытого.

Главная цель (D): добыча древних артефактов и кристаллов знаний.

Награда: вариативная

Штраф за провал: отсутствует

Личная цель (E):

– получить третий уровень до истечения срока миссии

– выжить

Награда:

– Закрепление статуса «Герой» за вашим персонажем

– Кристалл души

– Навык E ранга

– Повышение личного ранга до Е

– Бонус первой миссии – количество заработанных ОС будет увеличено вдвое

– Координаты Осколка

– Доступ к Хранилищу Знаний

Штраф за провал: понижение статуса, отказ в возврате

Союзники:

– союзные Герои (1000)

Предполагаемые противники:

– Потомки выживших

– Дикие животные

– Герои других рас

В каменном лабиринте

Мир моргнул, а я с высоты в пол-локтя упал на пыльный и захламленный каменный пол. Выхватил меч и оглянулся. Меня окружала небольшая тёмная каморка, освещаемая странным бледным светом. Вплотную к стене стоял пыльный стол с выдвинутым ящиком, в углу валялся чёрный стул из странного материала – не то дерево, не то кость. Вдоль стен на полу лежали разломанными пара шкафов с прозрачными, словно из слюды, дверками. Как будто кто-то в гневе крушил всё вокруг. На мебели и стенах были видны чёткие следы зарубок. Часть мебели была в темных пятнах, похожих на давно застывшую кровь, но собственно трупов не было.

Всё освещалось не менее странным светильником, словно полная луна испускающим бледный холодный свет. Но намного ярче – размером с мой щит, оставшийся в оружейной комнате.

«Несомненно какая-то магия. Надо бы попробовать прихватить его с собой».

Его можно будет обменять на хорошие деньги. Помнится, когда хотели перекупить нашего лучшего гладиатора, ланисте предлагали почти два таланта серебра (один талант равняется 26,2 килограммам – Прим. Авт.). Хотя сомнительно, что даже за магический светильник заплатят две трети моего веса серебром. Скорее меня просто прирежут и завладеют этим артефактом бесплатно. Но всё это можно отложить на потом. Сейчас нужно хорошенько всё обыскать, да и ещё нужно как-то заработать эти неведомые «очки системы».

Убрал меч в карту, а её саму зажал во рту, чтобы освободить руки.

Подошёл к столу. Попробовал призвать информацию о нём. Но, как ни старался, ничего не вышло. Беглый осмотр ящиков принёс несколько листов белого тонко выделанного папируса или пергамента – хотя это явно не относилось ни к одному из них. Листы были исписаны странными закорючками, как будто мелкая птица бегала по нему туда-сюда.

Ещё в столе нашлась тонко выделанная кружка из прозрачного, словно воздух, стекла. Правда, грязная и пыльная. Её я так же прихватил.

Ни папирус, ни кружка не ответили на призыв информации. Так что, скорее всего, унести с собой их не получится, что прискорбно, так как божественное задание четко приказывало: принеси трофеи. А, судя по описанию торбы, унести в ней можно только то, что отмечено божественным описанием.

Аккуратно выглянул в полуоткрытую дверь. За ней обнаружился коридор, освещенный всё теми же магическими лампами на потолке через каждые 10 локтей (локоть – мера длины: примерно 40 см). При этом около двух третей из них из них не горели; похоже, Кронос не пощадил их.

Пол что в каморке, что в коридоре был словно вытесан из одного куска камня. И как будто составлял со стенами и потолком одно целое.

Решил пойти направо. Попутно проверяя комнаты, как две капли воды похожие на ту, в которой я появился. Везде царил разгром и запустение, магические светильники тоже частично не горели.

Обыскал уже десяток комнат, преимущественно освещённых, потратив на это примерно час времени. Торба пополнилась ещё десятком листов, золотой статуэткой высотой с ладонь: сидящая на коленях женщина с воздетыми вверх руками. Также забрал с собой всё, что хоть отдаленно напоминало металл, поскольку железо ценно всегда и везде. Ну и повезло найти первую вещь, при пристальном взгляде обозначенной как «Предмет системы».

Статус: предмет Системы.

Материал: кремний, кварц, сталь.

Описание: Переносной малый накопитель информации.

Представлял из себя прямоугольный камень размером с пол-ладони из вулканического стекла чёрного цвета, с металлическими вкраплениями.

Иногда из коридора раздавался отдалённый лязг железа и крики, но никого так и не получалось увидеть, а сам я благоразумно молчал и не выдавал своего местонахождения.

За очередным поворотом послышались громкие человеческие голоса, тихий всхлип и звук чавкающего удара.

Осторожно выглянув из-за угла в пятидесяти шагах от себя, увидел первого живого человека с момента попадания сюда. Им оказался черноволосый мужчина в одних только штанах, как у меня, с очень загорелой красноватой кожей и большим носом с горбинкой.

Он меня пока не заметил, так как склонился над телом в такой же одежде, что была на мне. Провёл рукой над трупом, и у него в руке образовалась карта, очень похожая на ножны моего меча. Подошёл к нему поближе. Над его головой засветился нимб красного цвета с надписью на языке системы:

Враг. Человек 1 Уровень

Что же, раз он враг, то нужно от него избавляться. Достал из карты меч и, пошарив в торбе, вынул один из моих трофеев. Подбросил в руке пару раз привыкая к балансу и швырнул в склонившуюся спину. Попал ему в зад. Он резко обернулся и вскочил, попутно вскидывая свое оружие – неказистую палку с примотанным сверху куском отколотого камня с острыми гранями.

Вскинув свой топор над головой, он с грозным криком побежал на меня.

Дождавшись его атаки, я плавно отвёл левую ногу и с разворота врезал мечом, вкладывая в удар вес всего тела. Этот дикарь попробовал закрыться топорищем, но остро отточенный клинок разрубил его, почти не заметив сопротивления. И следом сокрушил грудную клетку.

Не успел я ещё завершить удар, а тело врага – осесть на пол, как по клинку словно прошла волна и впиталась в меня.

Перед глазами всплыло сообщение:

Внимание! Вы получили 8 ОС! (8/20).

– Хм, теперь понятно, как получать эти очки системы,– произнес я тихо.

Убрал в карту меч, и вся кровь с него опала на пол.

– Очень удобно: не нужно чистить оружие.

Повнимательнее рассмотрел своего незадачливого противника. Определённо ни разу не видел никого похожего. Хотя за свою жизнь насмотрелся на людей со всей ойкумены от белобрысых северян до чёрных как смоль нубийцев.

Подобрал разрубленный каменный топор, и справка сообщила мне:

Топор Системы (Кулу)

Ранг: F.

Материал: камень, кожа, неизвестная древесина

Масса: 2,2 фунта

Тип: артефакт Системы

Описание:

Оружие Системы. Позволяет владельцу поглощать 40% духовной и жизненной силы жертвы.

Обшарив доставшуюся мне торбу, обнаружил там весь оставшийся комплект одежды и карту ножен от топора.

Дотронувшись картой до верхней части, вернул топор в ножны. При попытке извлечь пришло сообщение о том, что оружие повреждено и будет восстановлено через 475 дней.

Приложил к карте оставшееся топорище, оно было тут же поглощено, а время на ремонт уменьшилось до 73 суток.

Подошёл к телу менее везучего игрока.

Подобрал карту, которую отбросил краснокожий в начале схватки. Это оказалась карта навыка:

Карта навыка «Игра в Чаупар»

Ранг: F

Уровень: 1/3

Описание: Содержит сведения, правила и умения игры в Чаупар.

Наполнение: 4/10 ОС

Понятия не имею, что это за игра. И описание не придало ясности. Отправил её в торбу.

Осмотрел труп. Затылок разбит, похоже, всё тем же каменным топором. Поспешно раздел покойника: одежда ему уже явно не понадобится, а мне, возможно, и сгодится. Оружейная карта обнаружилась в одной из прорезей на куртке.

– Хм, удобно, и руки свободны. А если заполнить их все, то получится лорика плюмбума (разновидность ламеллярного доспеха).

Вызвал оружие из карты – это оказался очень странный меч. Длиной в полтора локтя, тонкий возле рукояти, с расширяющимся к острию клинком, со слегка изогнутым лезвием и очень тяжёлым расширенным навершием.

Короткий меч Системы (Кхора)

Ранг: F.

Материал: сталь, кожа, бронза

Масса: 13 фунтов

Тип: артефакт Системы

Описание:

Оружие Системы. Позволяет владельцу поглощать 40% духовной и жизненной силы жертвы.

Может пригодиться, если встречу хорошо бронированного противника. Возможно, этот меч и пробьёт броню.

Торба также принесла сюрприз в виде ещё двух кристаллов памяти и нескольких золотых колец.

«Похоже, как минимум на двух возможных союзников уже меньше. Кстати, что там с ними? – помнится, в самом начале их была тысяча»,– огласил тишину мой шёпот.

Осталось игроков: 563/1000

– Проклятье, уже почти половина тех, кто оказался здесь всего пару часов назад, отправились в Тартар! Нужно постараться не присоединиться к ним в последнем путешествии…– невесело усмехнулся я.

Пока не забыл, решил разобраться с торбами, всё-таки их у меня уже три штуки.

Освободил торбу убийцы от вещей и бросил на пол, положил поверх неё ещё одну.

Желаете объединить предметы?

Да/Нет

Как только выбрал «Да», обе торбы задрожали и с неприятным звуком слились воедино. Внешне всё осталось, как и прежде, изменилось только наполнение, став 2/7.

– Занятно. Нужно найти ещё четыре торбы.

Так как, судя по списку героев, почти полтысячи торб поменяли хозяев или же просто лежат бесхозными. И, по всей видимости, я смогу забрать с собой все трофеи. Хотя, возможно, увеличится только скрадываемый вес, что было бы совсем неприятно…

Заглянул в очередную комнату. Моё внимание привлек тихий цокот когтей по полу. Приглядевшись, заметил в углу здоровую белую крысу, над головой, которой проступила желто-оранжевая надпись:

Одичавшая крыса 2 Уровень

Заметив меня, она издала громкий писк и попыталась проскочить мимо.

От неожиданности я отшатнулся и пнул пробегающую крысу ногой. Издав громкий писк, пасюк врезался в стену и, похоже, сломал хребет. Так как шипя пополз на меня приволакивая задние лапы. Поспешно выхватил трофейный клинок и разрубил им голову, по лезвию опять прошла волна энергии, а перед глазами возникло:

Внимание! Вы получили 1 ОС! (9/20).

Всё-таки в тесном помещении более удобен короткий клинок, несмотря на весь свой несуразный вид.

Присмотрелся к крысе. Всплыла подсказка.

Труп одичавшей крысы

Описание: условно съедобно.

Надеюсь, мне ещё повстречаются несколько крыс или не очень везучий игрок. Не хотелось бы здесь застрять и питаться сырыми крысами и такими же неудачниками, как я сам.

Выпотрошил тушку, откинул требуху. Обтёр руки листами пергамента, если бы кто-нибудь ещё вчера сказал мне, как именно я буду использовать настолько дорогую вещь…

Очередная насмешка судьбы.

Ополовинил флягу воды. Несмотря на затхлость, жажду она утоляет очень хорошо. В ёмкости ещё осталось немного больше четырех пинт (римская пинта равен 570 мл).

Бродя по коридорам и залам, несколько раз натыкался на лестницы ведущие как вверх, так и вниз. Но почти все, что вели ниже, были завалены обломками, и протиснуться через них не представлялось возможным. Ступени наверх терялись во тьме, и соваться туда без лампы или хотя бы факела представлялось форменным безумием.

Изредка попадались погрызенные крысами иссушенные тела в истлевшей одежде. Но брезгливости я лишился достаточно скоро после попадания в рабство, а почтение к мёртвым не присуще мне как гладиатору. Потому что все мы уже принесены в жертву, просто кто-то ещё жив, а кто-то – уже нет.

Обшарив трупы, стал владельцем четырёх золотых колец тонкой работы, пары массивных серёг и изумрудного кулона на золотой цепочке. Почти у каждого трупа или возле руки, или среди одежды лежали небольшие чёрные зеркальца размером чуть больше ладони. Их я тоже захватил с собой.

В одном из залов моё внимание привлекла странная дверь в стене. Она открывалась не на петлях, как положено открываться нормальной двери, а как будто уезжала в стену. Да только застряла на полпути. Рядом с ней было ещё несколько таких же дверей, но закрытых.

Подошёл вплотную. На меня пахнýло смрадом выгребной ямы. За дверью я увидел не просто темноту, а, как показалось вначале, бездонную пропасть. Напрягая зрение, разглядел как будто шахту колодца, но квадратную, со стороной чуть больше моего роста.

Задержав дыхание, заглянул внутрь. Ниже локтей на пятьдесят тьму колодца пробивал свет. Неожиданно что-то заслонило его, и внутрь плеснул небольшой поток нечистот, сверху же не пробивалось ни лучика.

Похоже, на нижних ярусах этого убежища обитают, как раз эти самые выжившие, и я, как оказалось, нюхаю следы их жизнедеятельности.

Особенно запомнился вид, открывшийся из совсем неожиданного окна, закрытого огромным прозрачным стеклом в одном из обширных помещений. За ним я увидел простирающийся внизу огромный сад, освещённый ярким солнечным светом.

Не веря своим глазам, подошёл к окну и взглянул вверх. Вопреки ожиданиям, увидел не небо, а всё те же каменные своды с яркими и слепящими светильниками.

Среди деревьев ходили женщины и дети в поношенной одежде. Собирали в большие корзины фрукты и овощи.

Я сконцентрировался на происходящем в саду. В голове тут же всплыла информация:

Человек. Женщина. Вне Системы.

Все женщины и дети отображались схожим образом. Эти люди выглядели как-то нескладно. Как будто их тела сломал и позже сложил какой-то не особо умелый скульптор: скособоченные фигуры, руки и ноги разной длины…

Особенно мое внимание привлекли воины, явно приставленные охранять сборщиков фруктов. Их было трое, они стояли возле железных врат, преграждающих вход в сад. Эти крупные мужчины были так же в сильно поношенной одежде и с не менее исковерканными телами, чем сборщики урожая. В руках они сжимали короткие копья, а на поясах висели дубинки или мечи. Расстояние не позволяло как следует всё рассмотреть. На голове одного из них был круглый шлем чёрного цвета с забралом из прозрачного стекла, защищающим глаза и нос.

Безымянный человек. Мужчина. Юнит Системы.

Уровни у двоих были третьи, а у шлемоносца – пятый. У каждого из них над головами светились надписи желтого цвета с некоторым оттенком оранжевого.

Отойдя вглубь зала, немного понаблюдал за ними.

Похоже, это и есть – «потомки выживших», о коих говорилось в задании и чью выгребную яму я видел недавно. Не стоит привлекать их внимание, вряд ли они обрадуются чужаку. А вот на моё барахло они позариться могут, да и, боюсь, тело тоже не пропадёт. Вряд ли они питаются одними только фруктами и одичавшими крысами-переростками, как та, чья тушка покоится у меня в торбе. Даже в моих родных краях в неурожайный год зимой могли пустить под нож старых рабов или случайных бродяг, а то и детей,– и хорошо, если чужих.

Зайдя в очередную каморку, увидел странную картину. Посреди комнаты поставлены друг на друга два стола, и на крышке верхнего лежала мёртвая женщина, практически девочка, ростом чуть больше трёх с половиной локтей. Над ней на чёрном шнурке болтался магический светильник и, что характерно, не светил.

Стащил труп на пол. Судя по ожогам и копоти на руках и голове, умерла она при попытке снять светильник.

Так что моя идея об обогащении на продаже магических артефактов изначально была мертворождённой.

Раздел её, оставил только штаны. Как ни искал, так и не смог найти карту с оружием. «Неужели она её где-то потеряла. ».

Продолжил обыскивать помещение за помещением. В торбу складывал различные металлические предметы непонятного назначения, стеклянную посуду – похоже, здесь вместо дерева и глины использовали стекло. Очень зажиточный народ это был; впрочем, богатство им не сильно помогло.

Выйдя в очередной обширный зал, дошёл до середины, обдумывая куда пойти дальше, поскольку из него было ещё три выхода, не считая того, из которого я вышел.

Пока я предавался размышлениям, из центрального прохода вышел человек с копьём в руке.

Очень странный человек: в такой же одежде, что и я, и как минимум на две головы выше меня. Широкоплечий, с серовато-зелёной кожей.

Над его головой сформировался кровавый нимб с надписью:

Враг Урук-хай 4 УровеньВраг Урук-хай 4 Уровень

Взревев, зеленокожий бросился на меня, намереваясь решить этот поединок одним ударом. Извернувшись немыслимым образом, я отпрыгнул вбок, одновременно призвав ромфей.

Тут же последовал очередной укол копья, на этот раз в шею, из последних сил отбил наконечник, и копье прошло на расстоянии пальца от меня. Плечо обожгла боль. Урук-хай дёрнул копьё вниз, возвращая его себе. При этом распорол куртку, тунику и мою руку.

Яростно отбиваясь от копья, я лихорадочно соображал, что же делать. Единственный мой шанс – это попытаться пойти на сближение. Но противник это понимает и сам. Копейщик не подпускал меня к себе ближе, а сам я не мог дотянуться до него мечом.

Несколько раз меня защитили карты оружия, спрятанные в куртке.

Очередной выпад в голову я блокировать не смог, левый глаз взорвался болью, а по щеке потекла стеклянистая жидкость.

Наполовину ослепнув и бешено вращая мечом, отскочил назад.

Противник расхохотался и принялся обходить меня слева, максимально пользуясь моей немощью. Засунув руку в торбу, я достал золотую статуэтку. Резко размахнулся и швырнул фигурку левой рукой, целясь в грудь врага. Одновременно стремительно сближался с копейщиком.

Тот от неожиданности чуть отшатнулся и упустил меня из виду, этого мгновения мне и хватило. Разогнавшись и проскользнув мимо хищного жала, я ударил мечом, словно пикой, насаживая зеленокожего на острие.

Не совладав со инерцией, навалился на противника, и мы кубарем полетели на землю.

Кровавые трофеи

Я удачно упал на врага, и мой меч вонзился тому в брюхо. Взревев ещё сильнее, он левой рукой отбросил меня в сторону. А сам зашарил правой рукой в отчаянной попытке дотянуться до оброненного во время сшибки копья, хрипя и постепенно затихая.

С некоторым трудом я перевернулся на живот, и только со второй попытки поднялся с окровавленного пола.

Левую глазницу тысячью мелких лапок разрывала боль, ныло распоротое плечо, более мелкие раны кровоточили по всему телу. Но, по крайней мере, я жив и почти цел, в отличие от зеленомордого.

Первым делом нужно позаботиться о ранах, а то истеку кровью, как свинья на алтаре. Извлёк из торбы две обмотки и тогу, что достались от краснокожего убийцы. Оторвал у тоги рукава, один скрутил валиком и зажал в зубах, вторым смоченным в воде промокнул глазницу, попутно отрезав остатки глаза, болтавшиеся на каких-то ошметках.

Голову опять пронзила сильная вспышка боли, но сразу немного стихла.

Слава всем богам, что я ещё до конца не отошёл от боя, иначе проделать всё это над собой у меня не хватило бы духу. Почистив глазницу, придавил её смотанной обмоткой, а второй завязал поверх повязку.

Остатки туники пустил на ленты, коими споро замотал все, сколько-нибудь серьезные раны.

Немного отдохнув, стал неторопливо собирать трофеи. Стоило только взяться за рукоять меча, по-прежнему торчащего из окровавленного торса, как по моему телу пронеслась волна энергии, одаривая меня опытом.

Внимание! Вы получили 34 ОС! (43/20).

Внимание! Вы получили 2-й уровень! (23/40)

Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров.

Занятно! Похоже, очки системы сохраняются в оружие до тех пор, пока его не коснутся.

Над телом поверженного врага возникла полупрозрачная карта.

Карта навыка «Кожевник»

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Описание:

Знания и умения кожевника одного и миров аборигенов Урук-хай.

Насыщение:

0/10 ОС

– Ничего себе кожевник. – прошипел я хрипло. Даже представить страшно, что ждало меня, если бы я встретил профессионального воина.

Зеленокожий был облачен практически в такую же одежду, что и я, вот только кровь у него была насыщенно синего цвета. Немного подивившись этому, продолжил осмотр и в прорезях куртки нашёл оружейные карточки в количестве четырех штук. Среди них гладиус. Похоже одним из поверженных героев был такой же гладиатор, как и я, или даже легионер, короткий кинжал и пустая карта для копья, которым был вооружен урук-хай. Четвертая карта содержала совсем странное оружие.

Призыв, и у меня в руках оказалась:

Боевая перчатка Системы (левая)

Ранг: F.

Материал: сталь, кожа

Масса: 2 фунта

Описание:

– Оружие Системы. Позволяет владельцу поглощать 40% духовной и жизненной силы жертвы.

Она представляла из себя кожаную перчатку до середины предплечья, обшитую со всех сторон сталью. Зазоры между пластинами дополнительно прикрыты тончайшей кольчужной сеткой, на костяшках – острые четырехгранные шипы.

Отличная находка и хорошая защита для руки. Конечно, я намного больше обрадовался бы щиту, но что есть – то есть.

Также мне достались две бездонные торбы. Одна с наполнением – 5/7, а вторая на – 1/7. Первую снял достаточно легко, однако вторая оказалась неожиданно тяжелой: в ней оказались два тела – такие же зеленокожие, как и поверженный копейщик.

Бегло осмотрел их, попутно избавив от одежды.

Нагрузился пожитками и отправился в боковой коридор, надеясь найти укромный уголок, чтобы отдохнуть и как следует разобраться с трофеями.

Пройдя примерно две стадии (стадия равна 146 метрам), удалось обнаружить несколько комнат, которые, похоже, раньше были спальнями. В каждой из них находились по две неширокие кровати, а за небольшой перегородкой стояли маленькие купальни с отхожим местом. Воды в них, правда, давно уже не было.

Найдя наиболее хорошо выглядевшую каморку с горящим светильником, сбросил свою поклажу на одну из кроватей. Закрыл дверь, подперев её тумбой. Сам же расположился на второй кровати, не обращая внимание на пыльную ткань, которая прикрывала рассохшийся топчан.

Стоило только прикрыть оставшийся глаз, как я почти тут же провалился в неспокойный и чуткий сон.

Проснулся от дикого крика, доносящегося из-за закрытой двери. Постепенно крик удалялся в ту же сторону, откуда и я сам пришёл.

Взглянул на статистику миссии.

Осталось Героев: 299/1000

Время до завершения миссии 12:14:05

Последние цифры стремительно изменялись 05…04…03…02…01…00…59, вслед за последней изменилось и 14, став 13.

Что ж, осталось продержаться ещё столько же, сколько уже прошло времени.

Стоило попытаться встать, как с новой силой заныли раны. Парой глотков прополоскал рот, сплюнул на пол, а оставшуюся воду из фляги выпил.

Помнится, при получении второго уровня мне дали два очка параметров. Нужно их куда-нибудь применить.

Сила: 8/10.

Ловкость: 8/10.

Разум: 5/10.

Живучесть: 4/10.

Выносливость:6/10.

Восприятие: 6/10.

Удача: 4/10.

Расовый параметр:

Интуиция: 3/10.

Хуже всего с интуицией, но, чую, живучести мне всё же понадобится намного больше, чем что бы то ни было иного. Мысленно пожелал повысить живучесть. Четвёрка сменилась пятеркой, и всё мое тело пронзило болью.

Глухо застонав, провалился во тьму.

Очнулся я весь мокрый от пота, если верить таймеру, то в беспамятстве провёл неполный час. Раны нестерпимо чесались, что было хорошим знаком: значит, заживают. Выпив ещё воды, я пожелал повысить живучесть ещё на один пункт.

Живучесть: 6/10.

Внутренне приготовился к новой порции боли, на этот раз сознание не терял, а само преобразование заняло примерно полчаса.

С некоторым трудом сел на кровать и принялся как следует обследовать доставшиеся мне трофеи.

Пустую после трупов торбу отложил в сторону и принялся за развитую на 5/7.

Внутри имелось шесть полных комплектов новичка со следами колотых ран и запачканных кровью.

Также извлёк четыре камня памяти внешне почти неотличимые от тех трёх, что были у меня.

Вслед за камнями достал: три железные ложки, пять трёхзубых вилок из того же блестящего металла, стеклянный котелок без крышки, две миски и три кружки, все из стекла. А также: пару десятков разных предметов из дерева, железа и непонятного материала, больше всего похожего на кость.

Столовая посуда и приборы были покрыты давно высохшей и окаменевшей едой. Промелькнула мысль, что по возвращении нужно будет хорошенько всё отчистить.

Внимательно осмотрел трофейную торбу, но ничем, кроме цифр возле её свойства «масштабируемый», от моих она не отличалась.

Бездонная торба (5/7)

Ранг: F

Тип: артефакт Системы

Описание: элемент экипировки, предназначенный для хранения и переноски предметов. Входит в стартовый комплект новичка, выдающийся всем игрокам.

Свойства:

– Позволяет переносить между локациями предметы Системы.

Уменьшает объём содержимого.

– Уменьшает масса содержимого (в 10 раз).

– Незначительно замедляет порчу хранимых продуктов и иных предметов.

– Масштабируемость (5/7). Данный артефакт может быть улучшен путём объединения с подобными ему предметами экипировки (х7).

Положил поверх неё свою с наполнением 2/7.

Желаете объединить предметы?

Да/Нет

Как только выбрал вариант «Да», обе торбы, как и ранее, задрожали и с неприятным звуком слились воедино.

На этот раз и название и описание немного изменились.

Торба мародёра

Класс: E.

Тип: артефакт Системы.

Описание:

– Скрадывает объём. В 20 раз уменьшает массу хранимых предметов.

– Позволяет переносить между локациями предметы Системы.

– Позволяет переносить предметы, не относящиеся к Системе, в родовую локацию.

– Замедляет порчу хранимых внутри предметов.

– Позволяет переносить сумки рангом ниже без поглощения.

– Масштабируемый (1/7). Есть возможность повысить ранг путём объединения идентичных предметов.

Отлично! Судя по описанию, я смогу с собой прихватить все те трофеи вне зависимости, принадлежат они к системе или нет. Да и уменьшение массы в 20 раз очень поспособствует.

В очередной раз попил воды, чтобы не только утолить жажду, но и немного притушить голод, так как последний раз ел ещё утром перед переносом в эти подземелья. То есть уже больше суток назад.

Как следует обследовал комнату. Особенно привлекла меня картина, валявшаяся на полу. На ней было изображено морское побережье, освещенное звёздами и двумя некрупными лунами, серебристой и бордовой. Я много раз видел картины, нарисованные на стенах в доме ланисты, но ни разу не видел настолько чёткого изображения. На картине было видно каждую звёздочку и изгиб волны.

Обыскал комнату. Кроме картины в торбу отправились ещё несколько железных предметов, немного мятый серебряный поднос и квадратная стеклянная бутылка с притёртой пробкой, заполненная жёлтой жидкостью. Бутыль была украшена барельефом, изображающим невиданных зверей, судя по мордам, явно хищных.

Хорошенько обдумав сложившуюся ситуацию, решил проверить ещё несколько комнат. Кто знает, какие сокровища меня ещё ждут, да и стоит ещё заработать очков системы, а то рискую остаться тут навсегда.

Переоделся в наиболее целую одежду, стараясь как можно меньше тревожить израненное тело. Следовало бы сменить повязки и промыть раны, но воды осталось очень мало, суммарно всего две фляги.

Намотал на левую руку пару изорванных туник в попытке сделать что-то вроде привычной мне маники (маника – разновидность наруча, защищающий руку полностью). Надел металлическую перчатку, немного потренировался с мечом, отражая удар воображаемого противника левой рукой и тыльной стороной бронированной ладони.

Приоткрыв осторожно дверь, прислушался, но ничего подозрительного не услышал.

За прошедший час обыскал ещё пять комнат. Добычей стало ещё с пару десятков железных предметов и один кристалл памяти. Немного выделялась найденная в одной из кроватей стопка папируса, обшитая кожей с тиснением и проклеенная исписанная всё теми же непонятными символами.

В очередном завале моё внимание привлёк полузаваленный камнями иссушенный труп. Нижняя его часть была скрыта под обломками. Торс прикрывал матерчатый нагрудник некогда иссиня-чёрного цвета, сейчас покрытый вековой пылью.

Под нагрудником виднелась чёрная туника с длинными рукавами. Рядом с головой трупа лежал кривой металлический предмет с короткой, как у кинжала, рукояткой. На другом его конце было отверстие куда при желании можно засунуть мизинец. У самой головы был разворочен затылок, как будто её проткнули тяжёлым копьём сквозь рот. Похоже, после завала этот несчастный остался жив и, чтобы не мучиться, вышиб себе мозг, по всей видимости, этой же самой кривой железкой,– несомненно магической штуковиной.

Также рядом лежал круглый шлем с прозрачным забралом, как две капли воды похожий на тот, что я видел на том кривом страже в саду.

Внутри увидел истлевший подшлемник, запачканный осколками черепа и ошметками мозга. Прощупав его руками, нашёл то, что прервало жизнь владельца шлема – им оказался небольшой немного сплющенный металлический жёлудь наподобие тех, что метают пращники, но раза в три меньше. Сам же шлем в целом оказался не пробит. Очистив небольшим количеством воды шлем и забрало, я повязал на голову одну из имевшихся у меня туник наподобие подшлемника и надел шлем. По всей видимости, это превосходная защита головы и верхней части лица.

– Стоило бы найти этот шлем до моей последней схватки, и глаз у меня было бы в два раза больше, – невесело усмехнулся я.– Так что оставшийся глаз стоит поберечь.

С некоторым трудом разобрался с креплениями нагрудника, но в итоге всё же удалось его снять. Под тканью, что расползалась прямо в руках, оказались пластины из того же материала, что и шлем.

Промелькнула мысль: когда вернусь, стоит озаботиться доспехом с использованием этих пластин.

На поясе обнаружились, по всей видимости ножны, от этой «пращи». Рядом с ножнами были закреплены два прямоугольных предмета, сверху которых торчал небольшой цилиндрик. С одного конца плоский, а с другого – кончик «жёлудя». Похоже, это – своеобразные колчаны для «пращи».

Сложив всё добытое в торбу, продолжил путь. До конца миссии оставалось немногим более шести часов, а мне нужно было ещё добыть 15 очков системы.

В одном из больших залов нашёл, по всей видимости, местный бестиарий: вдоль одной из стен стояли квадратные клетки со стороной в три локтя. Некоторые из них оказались открыты, в запертых лежали скелеты, обтянутые иссушенной кожей.

Призвав подсказку, опознал все костяки. Ими оказались:

-Труп Золотой обезьяны

-Труп Морозной обезьяны

-Труп Гоблина

Остатков золотых обезьян было два, а морозной – одна, гоблинов же было трое. Подёргал двери клеток, но открыть их не удалось, да и засовов не было видно. В одном из шкафов, всё в том же зверинце нашёл несколько дубинок и кривых копий, которые определились, как:

Предметы системы.

На всякий случай забрал их с собой.

В очередном коридоре моё внимание привлекли женские стоны, которые я много раз слышал, а иногда и сам был их причиной. Но неожиданно стоны сменились громким криком боли, и всё стихло.

Заглянув в приоткрытую дверь, я увидел светловолосую молодую девушку, держащую в руке окровавленный кинжал. Подле неё прямо на полу поверх разбросанной одежды лежал крупный мужчина с чёрной кожей, окровавленным животом и пахом. Похоже, она ему вначале полоснула по промежности и почти сразу вонзила нож в живот.

Над головой девушки парила надпись:

Союзник 3 Уровень

– Он меня заставил, я не хотела, – залепетала она, увидев меня.– У меня не было выбора, – продолжила она, как будто не замечая, что я не проронил ни слова.

Я же, призвав гладиус, заслонил выход, чтобы она не сбежала, и лихорадочно соображал, как стоит поступить.

Понятно, что изнасиловать можно любую, напугав смертью или увечьями, но не тогда когда женщина сверху: так можно залезть только добровольно. Да и отсутствие красноты в наименовании говорит только о том, что этот несостоявшийся евнух сам был врагом.

Да, впрочем, и так ясно, из-за чего: этому чёрному не повезло. Девушке нужны были очки системы, и она их получила, так как до конца миссии осталось от силы три часа.

Да и мне самому эти очки нужны позарез, так что прости, но лучше ты, чем я. Что-то поняв по моему лицу она искривила в гримасе свой рот и кинулась на меня. Легко оттолкнув её ногой и сделав несколько шагов вперед, проткнул её обнаженную грудь в районе сердца.

– Дочка, дочка. – шептали её губы почти неслышно.

Через меч в меня прошла уже привычная волна энергии.

Над трупом повисла карта навыка:

Внимание! Вы получили 24 ОС! (47/40).

Внимание! Вы получили 3-й уровень! (7/60)

Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров.

– Прости, но у меня тоже выбора нет, – повторил я вслух.

Протянув руку я взял из воздуха материализовавшуюся карту.

Малый магический дар

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: Особенность.

Описание:

– Открывает параметр «Мудрость (86%)», 1 единица.

– Прививает зачатки магического дара, однако вам предстоит проделать долгий путь, чтобы извлечь из него хоть какую-то пользу.

Наполнение 0/10

Похоже, она во время призыва выбрала магию вместо умения сражаться.

Ну что ж, третий уровень я получил, и теперь уже скоро покину это проклятое всеми богами место, но пока следует посмотреть, чем меня одарила эта любовная парочка.

Прикрыв дверь и подперев её тумбой, я стал собирать вещи с пола и складывать на стол. Добычей стали: три торбы первого уровня, четыре комплекта одежды и три оружейные карты на двоих. Помимо бронзового кривого кинжала мне достался короткий меч и боевой топор с двумя серповидными лезвиями на рукояти в два локтя длиной.

Немного отдохнув, решил не продолжать поиски, а просто перейти в соседнюю комнату, а то в течение ещё трёх часов созерцать окровавленные трупы как-то не хотелось.

Выйдя в коридор, я направился в соседнюю комнату и, забаррикадировавшись внутри, начал её обыскивать, попутно ожидая окончания миссии.

Новая встреча

После поисков моя торба пополнилась ещё одной очень качественной картиной, изображавшей степь с несущимся по ней табуном лошадей, несколькими стеклянными кружками. А также большим полотном ткани, когда-то белоснежной, но сейчас изрядно запыленной, тем не менее всё ещё прочной.

Закончив обыск, решил распределить очки характеристик.

Сила: 8/10.

Ловкость: 8/10.

Разум: 5/10.

Живучесть: 6/10.

Выносливость:6/10.

Восприятие: 6/10.

Удача: 4/10.

Расовый параметр:

Интуиция: 3/10.

«Надо бы попробовать увеличить силу или ловкость до десяти и посмотреть, что от этого будет».

Но, вспомнив, что со мной было во время увеличения живучести, я невольно содрогнулся. Разум, удача и интуиция значительно отстают, но это можно достаточно быстро исправить. Помня о малоприятных последствиях увеличения живучести, лёг на пыльный топчан и мысленно добавил единицу к Разуму, так как быстрое мышление лишнем точно не будет.

Разум: 6/10

В голове возникло странное чувство, как будто внутри мозга пощекотали. Боли, как ни странно, не было, и достаточно быстро всё прошло.

Последнее очко решил вложить в восприятие, так как чем раньше я замечу неприятности, то тем проще будет их преодолеть, тем более всего с одним глазом.

Восприятие: 7/10

На этот раз все прошло намного легче, чем с живучестью. Как будто зачесался глаз, кожа, стала лучше ощущать одежду и жёсткую кровать под ней, уши уловили новые звуки.

Встав и оглядевшись, я явственно уловил, что стал намного лучше видеть и слышать, даже как будто уловил новые оттенки в запахах пыли и затхлости.

Решил не останавливаться на достигнутом и проверить ещё парочку коридоров. Заглянул в очередную каморку и обнаружил зеленокожего, чья синяя кровь испачкала весь пол, однако в коридоре следов не было; впрочем, как и кого-нибудь ещё в самой комнате.

«Не сам же он себе вспорол брюхо?».

Враг Урук-хай 1 Уровень

Быстрый взмах клинком, и я прервал его мучения.

Внимание! Вы получили 8 ОС! (15/60)

Обыскав очередной труп, я с удивлением не обнаружил ни торбы, ни оружейной карты. Только окровавленную железку, похожую на обломок ножа.

В очередном коридоре моё внимание привлекли пятна крови на полу и стене. Заглянув внутрь, я увидел сидящего у стены крупного измазанного кровью мужчину. Возле него лежало шесть бездонных торб и копьё, он сосредоточенно заматывал культю на левой руке. Голова его была полуседая, впрочем, как и аккуратная бородка.

Союзник человек 2 Уровень

Нимб подсвечивался зелёным.

Я кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Радуйся незнакомец! – произнёс я на системном языке.

Раненый вздрогнул, схватил здоровой рукой лежащее рядом длинное копьё и неловко выставил его в мою сторону.

– И ты радуйся, воин! – произнёс он тихо, перехватывая копьё более удобным хватом.—Я – Пелит, сын Эврисака из рода Филиалов, потомок Аякса Великого,– продолжил он, настороженно смотря на меня.

– А меня звать Фламмифер. И до недавнего времени был гладиатором у ланисты Люция из Капуи, и пока у меня есть веские причины не упоминать моих предков,– с некоторым внутренним сопротивлением проговорил я. Не желая напрямую говорить о том, что я в том числе ещё и беглый раб.

– Если тебя не затруднит, расскажи: почему у тебя статус врага? – спросил эллин, внимательно следя за мной.

– В этом нет секрета: на меня напали, и я защитился как смог, – сказал я полуправду.

Немного обдумав мой ответ, Пелит кивнул своим мыслям и опустил копьё.

– Предположу, что у нас с тобой, богоравный Фламмифер, нет вражды, и мы можем скоротать время беседой, так как до конца божественного задания осталось чуть больше часа,– с улыбкой сказал Пелит.

– Не откажусь от интересной беседы, да и в случае если на нас кто-нибудь нападёт, то двум подранкам будет проще,– ответил я, устроившись поудобней на стуле напротив Пелита.

– Как я уже сказал, род мой восходит к богоравному Аяксу Тилиманиду, правнуку Зевса и соратнику Уллиса и Ахилла. Про них было сложено немало легенд, надеюсь, мой юный друг слышал некоторые из них,– начал Пелит, продолжив заматывать культю туникой.

– Да я слышал песни рапсодов об осаде великого города Трои и про Героев, равных богам, – подтвердил я, невольно вспомнив своего друга по нелёгкой гладиаторской судьбе, умершем полгода назад. Он был горазд рассказывать разные байки, в том числе и про то, о чём начал говорить Пилит.

– После того как Аякс кинулся на меч, прошла пара поколений, и мой досточтимый предок Филей перебрался в славный полис Афины. И передал наш родной остров Саламин под руку Афин. И род наш из царского превратился в род просто знатный,– с некоторой грустью продолжил он.

– Но, несмотря ни на что, наш род процветал. В нём были и отважные воины и мудрые военачальники и не менее мудрые политики и философы. Я же посвятил свою жизнь медицине и философии. Впрочем, если бы выбрал военную стезю, то не лишился бы руки в схватке с зеленокожим воином,– закончил он свой рассказ, одновременно завершив завязывать узел на культе при помощи зубов и здоровой руки.

Посмотрев мне в глаза он увидел там изумление, так как не каждый день увидишь человека, спокойно рассуждающего об истории своих предков и попутно обрабатывающего свою же отсечённую руку.

– Не думай, что я безумец, получающий удовольствие от своей боли,– предостерёг он. Это или проклятие, или дар нашего рода: мы почти полностью не чувствуем боли. Для воина в гуще боя это, возможно, и хорошо, но в обычной жизни заметить рану можно только когда ощутил слабость от потери крови. А увидеть ожог – только случайно посмотрев на ногу в костре. Впрочем, не будь у меня этого дара, я вряд ли справился бы со своим противником. После того как он отсёк мне руку своим мечом, он не ожидал, что это меня не задержит даже на миг. Да и раны обрабатывать намного проще.

Я же решил немного рассказать и о себе.

– Как уже сказал, я – гладиатор. Таких прозывают фракийцами, что для меня вдвойне справедливо, так как я сам родом из Фракии. До того как меня купил ланиста, я успел провести в рабстве уже год, собирал виноград и оливки. Я не самый плохой гладиатор, раз до сих пор жив и на свободе, – озвучил я очередную полуправду: пусть лучше думает, что у меня есть деревянный меч или что я сам себя выкупил, чем узнает, что я беглый.– Здесь же я скитался по этим тёмным катакомбам, видел множество мёртвых и несколько живых, которые не без моей помощи тоже стали мертвецами, – произнёс я, показывая рукой на отсутствующий глаз и давая понять, что и для меня эти встречи не прошли гладко.– Видел ещё и плантации или сад, в котором потомки тех, кто жил тут раньше, собирали урожай.

Помолчали пару минут, думая каждый о своем.

– Как насчёт взаимовыгодного обмена? – обратился ко мне Пелит.

– Смотря что ты хочешь у меня попросить и что готов дать взамен,– почти незамедлительно ответил я.

– Как ты видишь, мой юный друг, у меня есть шесть торб, что бездонными зовутся,– провёл он рукой перед собой.– И, как я, вижу твоя немного отличается, и собственно у меня к тебе два вопроса: чем именно она отличается и нет ли у тебя торбы первого уровня на обмен?

Призвал справку, чтобы обновить воспоминание, и сказал:

– Почти ничем не отличается, кроме того, что массу скрадывает не в десять раз, а в двадцать, и даёт возможность забрать отсюда не только отмеченные Системой предметы, но и любые другие. Что же до твоего второго вопроса, то да: у меня есть лишняя торба первого уровня, и я готов тебе её продать, если ты дашь за неё хорошую цену.

– Были бы мы в моих родных Афинах, я осыпал тебя златом и серебром, но, увы, мы в этих забытых всеми богами подземельях.

– Засим я могу тебе предложить найденную мной в скитаниях карту навыка и четыре очка системы, которыми я могу напитать нужную тебе карту. Ну и быть моим гостем, если вдруг ты окажешься в Элладе,– произнёс Пилит, протягивая мне металлическую пластинку.

Поднявшись со стула я подошёл, взял её. Вернувшись назад – призвал справку.

Карта навыка Последнее прикосновение

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: навык.

Описание:

– Вы принадлежите к Системе. Прикоснувшись к умирающему врагу, вы можете получить 20% его жизненной силы.

Насыщение 1/10

Увидев, что я прочитал информацию, Пелит произнёс:

– Она появилась после того, как я убил своего врага.

Взвесив на внутренних весах одну торбу, которых у меня есть ещё четыре штуки, и одну карту навыка, который может мне и пригодиться, если вдруг останусь безоружным, да и хорошие отношение богатого знакомого может быть не лишним.

Выбор был очевиден. Вынув одну из торб первого уровня, произнес:

– Я приму твою плату. Перенеси свои четыре очка на эту карту.– С этими словами я протянул ему карту малого магического дара.

Насыщение 4/10.

После этого передал Пелиту теперь уже его торбу.

Благодарно кивнув, грек споро объединил их все в одну.

– В одной из моих торб покоился зеленокожий, и я по возвращении домой собираюсь подобно Герофилу и Эразистрату освежевать и посмотреть его внутреннюю суть. Возможно, в будущем это пригодится.

Я же с ужасом взирал на человека, который рассуждает о разделке мыслящего существа, как о туше животного. Ладно убийство в бою или по злому умыслу – это хотя бы понятно и естественно…

Увидев отвращение в моём взгляде, Пелит пояснил.:

– Я вижу изумление в твоих глазах, м-м-м… в глазе. Но я придерживаюсь учения Платона о том, что тело человека – всего лишь темница для души; впрочем, этот зеленомордый – и не человек, да и кровь его не алая, а синяя.– Показал целой рукой на синеватые пятна на своей одежде.– Да и что, как не бренный дух, забирает наше оружие при смерти врага?

Я не нашёл, чем возразить, и лишь кивнул.

Пелит ещё с четверть часа рассказывал о различных философских школах и о своём личном отношении к ним, как вдруг перед взором возникло сообщение.

Поздравляем! Миссия завершена

Желаете покинуть локацию?

Да/Нет

Невольно вздрогнул, а Пелит оборвался на полуфразе «догма… кх-м» и заключил:

– Похоже, и наш поход за «золотым руном» завершился. Что же, прощай, мой юный друг! Если вдруг будешь в Афинах, то мой дом – твой дом.– Пелит мне коротко кивнул, повесил торбу на плечо, подхватил копьё и исчез. На месте, где он только что сидел, осыпалась пыль и грязь.

Вздохнув, я убрал шлем в торбу, дабы не потерять, также вернул в карты перчатку и меч. Осторожно выбрал надпись «Да», и мир вновь моргнул.

Я оказался в кромешной темноте, не чувствуя тела.

Статистика миссии:

Глобальное задание (D): не выполнено.

Личное задание (E): выполнено.

Героев: 1000.

Погибло: 834.

Выполнили: 115.

Провалились: 51.

Четыре пятых Героев погибли; впрочем, я и сам немного этому поспособствовал. Ещё полсотни человек выжили, но не смогли выполнить личное задание,– или пленили их, или же они забились в какую-нибудь дыру и ждали неизбежного конца.

Внимание! Координаты осколка записаны в базу данных.

Внимание! Начислен бонус первой миссии (x2) – 75 ОС! (90/60)

Внимание! Вы получили 4-й уровень! (30/80)

Дополнительно: Вам доступно 2 очка параметров.

Ранг игрока повышен до уровня E!

Внимание! Вы получаете осколок алтаря!

Внимание! Вы получаете достижение «Первопроходец»!

Описание:

Первопроходец – достижение, которое выдаётся ТОЛЬКО первой тысяче Героев нового мира, точнее, тем из них, кто успешно прошёл первую миссию.

Свойства:

– «статусная награда» – на первый взгляд не имеет никаких особых свойств, но почему-то крайне высоко ценится практически во всех мирах Системы. Предмет восхищения и зависти окружающих!

– незначительно повышает эффективность взаимодействия с Хранилищем Знаний за каждый личный ранг персонажа.

Вы получаете право выбрать способность E-ранга

Укажите желаемое направление навыка:

Атакующая способность

Защитная способность

Поддержка

Ремесленная способность

Случайный выбор

Нет сомнений: в прошлой миссии я выжил чудом, и лишняя защита мне не помешает, я выбрал защитную способность.

Шаг назад (E, 1/5).

Магия времени. В случае гибели автоматически возвращает носителя в состояние, в котором он находился пять секунд назад. Цена: 5 ОС. Откат: 24 часа.

Я мысленно засмеялся: это воистину подарок богов, практически бессмертие. Особенно если попадать под смертельный удар не чаще одного раза в день. Возможно, время отката можно будет позже уменьшить.

Желаете получить доступ к Хранилищу знаний?

Да/Нет

Получив доступ к Хранилищу, прочёл сообщение:

Желаете ли приобрести случайный навык F ранга, стоимость 10 ОС?

Да/Нет

Понадеяться на изменчивую удачу и потратить 10 очков системы и получить, возможно, что-нибудь бесполезное? Особенно с моей удачей не стоит и рассчитывать…

Я опять с горечью усмехнулся. Возможно, попозже рискну, когда будет побольше очков системы. А сейчас мне нужно будет улучшить владение мечом да и прочие навыки, что на картах, стоит выучить.

Желаете покинуть Хранилище знаний?

Да/нет

Стоило оказаться в комнате, из которой начался мой путь, как я ощутил в руке небольшой камень.

Осколок алтаря (не привязано).

Желаете привязать свою душу к осколку алтаря?

Да/нет

Что-то не хочется мне привязывать душу к какому-то осколку, так что, пожалуй, повременю. Я убрал осколок в торбу.

Также моё внимание привлекла ещё одна появившаяся арка напротив той, в которую я входил. Сама арка светилась синеватым светом, справка сообщила:

Вход в домен бога Зевса 1 Уровень.

Про Громовержца я, конечно, не раз слышал от рапсодов, в основном о его любвеобильности и мстительности.

Впрочем, делать нечего, и нужно идти, да и знаком я с одним из его потомков; возможно, это и пригодится.

Стоило пройти во врата, как передо мной открылся чудесный вид: впереди расстилался сад, где соседствовали цветущие и уже с созревшими плодами деревья. Тропинка, ведущая через сад, упиралась в белый мраморный храм со множеством колонн.

Оглядевшись вокруг, осознал, что нахожусь на неимоверной высоте, так как внизу виднелись поля и дороги.

Пока шёл через сад, мимо меня мелькали то ли тени, то ли как будто выцветшие люди, мужчины и женщины с разным цветом кожи от иссиня-чёрного до бледно-белого. В такой же одежде, что и я, но мы проходили сквозь друг друга, не сталкиваясь и не мешая друг другу.

Похоже, это и есть те две сотни Героев, что выполнили миссию, а в виде духов мы друг для друга – чтобы не мешать и не толпиться.

Стоило только подойти к ступеням храма, как в голове раздался громоподобный глас на системном языке:

– Радуйся, смертный! До общения с тобой снизошёл я, Громовержец! Поднимись ко мне и поведай о себе и своём приключении.

Я начал подниматься в величественный храм, дивясь искусной резьбе на его колоннах и стенах.

В центре зала на огромном троне восседал Зевс в белоснежной тоге с красным подбоем. Ростом он был не менее семи локтей. Правой рукой придерживал двухлезвийный топор, а по левую руку сидел волк размерами с молодого быка.

Я поспешно преклонил колено. Хоть я и поклонялся другим богам, но проявлять неуважение богу, находясь в его храме, может плохо кончиться, особенно при личном присутствии этого самого бога.

– Испей Амброзии! – произнёс громовержец и взмахнул рукой.

Возле меня возник низкий столик, на котором стоял вычурный кубок с серебристой жидкостью.

– Это исцелит твое тело и снимет усталость, а, судя по отметинам на твоём теле, перенёс ты немало,– продолжил Зевс.

Осторожно взял кубок, стараясь не пролить, и торопливо осушил его до дна. Всё моё тело окутала серебристая дымка. Раны и ссадины одновременно зачесались на пару мгновений и вмиг схлынула боль и усталость.

Не веря себе, осторожно попробовал прощупать под повязкой потерянный глаз и обнаружил его целым. Потрясённо произнес немного дрожащим голосом:

– Благодарю за исцеление! – И низко поклонился.

– И всё же, Герой, поведай мне о своих приключениях в неведомом мире и о себе самом.

Я неторопливо рассказал об огромном подземелье, населённом крысами и изуродованными людьми и скрывающем множество непонятных и странных вещей. Поведал о зеленокожем противнике и встрече с Пелитом.

– Знаю, о ком ты говоришь Он посетил меня немного раньше тебя, рука у него благополучно отросла, как и твой глаз,– усмехнулся бог.– Герой, я предлагаю тебе присягнуть мне и передать имеющийся у тебя осколок алтаря,– произнес Зевс.

В голове пронесся вихрь мыслей: предать богов, кому поклонялся всю жизнь, даже ромеи не требовали. Впрочем, если откажусь, Зевс начнет мстить, и не факт, что мне поможет моя вера.

– Ну что же, Смертный, я вижу – ты пока не готов принять верное решение. Я подожду ответа; тем более, как мне сообщили более разумные Герои, через сутки будет новая миссия, как раз хватит времени подумать,– громыхнуло вокруг.Смертный– Ну что же, Смертный, я вижу – ты пока не готов принять верное решение. Я подожду ответа; тем более, как мне сообщили более разумные Герои, через сутки будет новая миссия, как раз хватит времени подумать,– громыхнуло вокруг.

Ваша репутация у бога Зевс незначительно понижена.

Похоже, пора покидать домен разгневанного бога. Поспешно попрощавшись, я скорым шагом отправился назад к порталу. Всё же надеюсь, что он не настолько злопамятен и целенаправленно мстить не будет.

Сельская идиллия

Пройдя в портал, оказался в уже привычной комнате. Свеча, отмеряющая время пребывания здесь, уже почти догорела.

Интересно, что будет, если остаться в комнате после отведённого срока, но лучше об этом узнать у кого-нибудь другого, чем проверять на своей шкуре.

Быстро вывалив на пол всё содержимое торбы, я отобрал только вещи, помеченные системой. Так как, судя по описанию торбы, любой обычный предмет будет невозможно вернуть обратно в личную комнату. Также закинул в торбу бутылку, украшенную зверями, и небольшой стеклянный котелок. Возможно, удастся сварить похлёбку, а то печёная дичь мне уже изрядно поднадоела.

Подойдя к порталу, что вёл туда же, откуда меня призвали, я резко выдохнул и шагнул, как в холодную реку. Уже привычная темнота почти мгновенно сменилась шумом леса и светом солнца, которые прорывались сквозь листву.

Призвав в руку меч, огляделся вокруг, но ничего странного не заметил. Мои скромные пожитки лежали на тех же местах, на которых я их оставил, костерок ожидаемо прогорел, а запекаемая птица мало того что сгорела, так ещё и начала протухать.

С некоторым трудом поддев кинжалом пробку, удалось открыть бутыль. Втянув носом воздух, почувствовал резкий запах винограда и как будто луговых трав. Похоже – это что-то вроде вина, и странно, что оно за столько лет не превратилось в уксус.

Стараясь не пролить ни капли, перелил это «вино» в одну из пустых фляг. Возможно, если это вино преобразится в системное, то оно станет волшебным эликсиром. Впрочем, пока не проверю, не узнаю. Как раз хватило на две трети фляги.

После божественного исцеления ни спать, ни есть не хотелось. А до ночи ещё есть пара часов. Решил продолжить путь. Лиги две, а то и три ещё успею преодолеть, и пока есть время, нужно немного потратить очки системы.

«Вначале нужно улучшить владение мечом, а то во время следующего боя я могу лишиться не только глаза»,– тихо прошептал я, невесело усмехнувшись.

Внимание! Улучшить навык «Владение мечом» до 2-го уровня? (20 ОС)

Да/нет

Доступные очки системы (10/80)

И вновь я как будто начал вспоминать тысячи пройденных схваток. На этот раз воин в моих воспоминаниях сражался с несколькими противниками сразу и зачастую выходил победителем из схваток, но далеко не всегда.

Словно по наитию призвал меч и стал повторять движения, что видел в воспоминаниях, и внутри зрело чувство, что я делаю всё как надо. Постепенно видение стихло, а я оглядел изрядно вытоптанную поляну.

Немного отдышался и решил попробовать изучить малый магический дар.

Малый магический дар

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: Особенность.

Описание:

– Открывает параметр «Мудрость (86%)», 1 единица.

– Прививает зачатки магического дара, однако вам предстоит проделать долгий путь, чтобы извлечь из него хоть какую-то пользу.

Наполнение 4/10

Желаете наполнить карту навыка

Да/нет

Да

Наполнение 10/10

Внимание! Вы желаете выучить навык «Малый магический дар»

Да/нет

Доступные очки системы (4/80)

Как только я согласился, карта в моей руке рассыпалась мелким прахом.

А в груди как будто разгорелся пожар, постепенно распространяясь по всему телу. Это всё продлилось чуть больше десяти минут, по прошествии которых у меня появился новый дополнительный параметр

Мудрость 1

– И… и всё, попытался внутри себя что-то новое почувствовать, но безуспешно. Не зря в его описание есть упоминание о долгом пути освоения.

Переоделся в наиболее чистые и целые вещи, заполнил кармашки куртки оружейными картами, чтобы обеспечить дополнительную защиту и стараясь запомнить, где какое оружие находится.

Собрав в торбу нехитрые пожитки, не побрезговал даже драной туникой и плащом, всё же плохая подстилка вместо кровати намного лучше, чем голая земля.

Повернувшись спиной к светилу, двинулся на восток. По пути собирал хворост и высматривал обновлёнными глазами живность для позднего ужина. Да и для завтрака, если уж на то пошло.

Поиски мои не прошли даром. На небольшой полянке я приметил крупного зайца, что-то жующего.

Аккуратно достав пращу и каменный жёлудь, я раскрутил её. И когда петля пращи уже превратилась в размытый круг, в точно выверенный момент я выпустил ремень, и смертоносный снаряд помчался к ничего не подозревающему травоядному.

Жёлудь попал зайцу в спину и, по всей видимости, перебил хребет, так как косой жалобно вскрикнул, словно младенец, и забил передними лапами, продолжая жалобно верещать.

Быстро дойдя к своей добыче, я призвал короткий меч и поспешно отрубил голову. Через руку прошло ощущение энергии, как при убийствах в подземелье, но вот сообщения об опыте не было.

– Нужно будет попробовать убить что-нибудь покрупнее буйвола или осла,– негромко произнес я в пустоту.

Выпотрошил тушку и продолжил путь, ища ручей или озеро, так как нужно было пополнить запас воды и оттереть песком котелок.

Продолжил на ходу размышлять обо всем, что произошло со мной за последнее время.

«Понятно, что, как и любого Героя прошлых времён, меня будут призывать на подвиг. Что бы не упокоиться в каких-нибудь катакомбах или не попасть в пасть какому-нибудь монстру наподобие тех, остатки которых я нашёл в зверинце, нужно становиться сильнее. Получать новые уровни и улучшать навыки, а для этого придется убивать, причём очень много. Впрочем, если быть не очень расторопным – то я и сам рискую стать опытом для другого Героя».

Подобрал удачное место для ночёвки, невдалеке от небольшого ручейка. Но попытка очистить котелок почти не дала результатов, поэтому наполнил его водой в надежде, что кипящая вода поможет с очисткой. Запалил костер и принялся готовить ужин.

Кое-как съев половину немного подгоревшего и пресного зайца, напился воды из фляги. Проверив кипящий котелок, долил его доверху водой. Улёгся на плащ, приготовившись к отходу ко сну.

Перебирая в руках три карты навыков, что у меня остались, я раздумывал, стоит их изучить или же это почти бесполезный хлам.

Карта навыка «Кожевник»

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Описание:

Знания и умения кожевника одного из миров аборигенов Урук-хай.

Насыщение:

0/10 ОС

Карта навыка «Игра в Чаупар»

Ранг: F

Уровень: 1/3

Описание: Содержит сведения, правила и умения игры в Чаупар.

Наполнение: 4/10 ОС

Карта навыка Последнее прикосновение

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: навык.

Описание:

– Вы принадлежите Системе. Прикоснувшись к умирающему врагу, вы можете получить 20% его жизненной силы.

Насыщение 1/10

В принципе, потратив 25 очков, я смог бы освоить все эти навыки. Вот только очков не хватает даже на один навык, этот неведомый Чаупар вряд ли сделает меня сильнее, да и Кожевник может пригодиться только в будущем, когда у меня будет крыша над головой и достаточно много свободного времени. А на будущее стоит оставлять хотя бы пять очков Системы, а то от моего навыка E ранга не будет никакого толка.

А вот Последнее прикосновение наименее бесполезен из всех трёх, хотя не стоит обманывать себя самого: он может помочь только если я лишусь всего системного оружия.

– Если придется получить Очки Системы от других Героев, то этот навык можно выучить,– решил я дилемму.

Размышляя о навыках незаметно провалился в сон, однако пробуждение было неожиданным.

До восхода солнца было ещё как минимум два часа, а разбудили меня отдалённые крики и зарево небольшого пожара в полулиге от меня. Чудо, что во сне я услышал столь отдаленные звуки. Опрокинул воду из котелка в почти и без того погасший костерок. Собрал все свои вещи и решил посмотреть, что же там так весело горит. Возможно, удастся найти, что-нибудь полезное на пепелище ну и помочь, если представится такая возможность.

Быстрым шагом, иногда переходящим на бег, направился в сторону зарева. Крики о помощи уже смолкли к тому моменту, как я добрался к горящему, как выяснилось, дому.

Во дворе сновали размытые тени пяти или шести человек, судя по одежде, совсем непохожие на погорельцев. Похоже, грабеж идёт полным ходом. Интересно, чем их привлёк не самый богатый крестьянский дом?

Посреди двора в луже крови валялся здоровенный мужик с серпом в руке, рядом с ним трупы двух детей лет пяти, не больше. Я заскрежетал зубами, так как вспомнил, что почти так же лежал в луже крови отец, а нас с сестрой вязали люди презренного Ситалка.

Приглядевшись, немного в стороне у конюшни я заметил, что тройка нападающих насиловала женщину, двое держали прижав руки к коновязи, а третий уже вовсю трахал её. Похоже крик этой крестьянки меня и разбудил.

Из темноты раздались возгласы по-рамейски: «Аурум! Аурум!». Золото нашли; ясно, вот и причина, впрочем, мне то что делать?

Варианта всего два: можно вмешаться и перебить как минимум пятерых, а то и больше разбойников, и, судя по тому, что они общаются по-ромейски, это могут быть дезертиры из какого-нибудь легиона. А можно и в кустах посидеть и уйти, не привлекая внимания, вот только после этого я сам себя перестану уважать. И грош цена тогда моему званию Герой – себя самого иногда очень сложно обмануть…

Решив для себя, что выбирать-то и нечего, призвав латную перчатку и длинный меч, я ринулся в атаку.

Преодолев за пару мгновений разделяющие нас двадцать локтей, я ударил по шее главного насильника и начисто срубил голову.

Внимание! Вы получили 8 ОС! (12/80)

Продолжая удар, получилось полоснуть левого по груди, отчего он с криком отшатнулся. Я же, используя набранную скорость, впечатал бронированный кулак в лицо правому, превратив его харю в кровавое месиво.

Безголовый ещё до конца не осел на землю, орошая всё вокруг брызгами крови, а Левый разбойник почти мгновенно отпрянул и выхватил длинный кинжал справа на поясе и походя полоснул жертву по шее. Та захрипела перехваченным горлом, но очень быстро затихла.

Перебрасывая клинок из руки в руку, «Левый», как я про себя его назвал, начал обходить меня. Похоже, рана, пересекающая грудь, совсем его не беспокоит.

Он громко завопил, призывая на помощь подельников и внимательно следя за моим мечом, готовясь в любой момент парировать или уклоняться.

Так как из темноты раздались выкрики спешащих на помощь, то, не дожидаясь вражеского подкрепления, я резким рывком сократил расстояние, одновременно с этим обрушивая острие клинка на руку, сжимающую кинжал. Хоть он и попытался в последний момент увернуться, мне всё же удалось рассечь запястье и, сделав широкий шаг, вонзить меч меж ребер.

Через руку опять прошла знакомая энергия, а перед взором проскочила очередное сообщение:

Внимание! Вы получили 8 ОС! (20/80)

С некоторым трудом вынул меч, для чего пришлось упереть ногу в труп. Освободив клинок, я быстро добил третьего противника с расплющенным лицом, валяющегося без сознания.

Внимание! Вы получили 8 ОС! (28/80)

На этот раз над трупом образовалась призрачная карта.

Чистая карта навыка

Ранг: F.

Описание:

– Позволяет записать один из имеющихся у Героя навыков, оплатив его полную стоимость.

Насыщение:

0/10 ОС

Интересная находка, непременно пригодится в будущем, возможно удастся получить какой-нибудь полезный навык.

«Странно… я думал, что из обычных существ, не осенённых вниманием богов, нельзя получить карты».

Несчастная женщина до сих пор тихо шипела разрезанным горлом. Решив облегчить её боль, коротким тычком упокоил её душу.

Внимание! Вы получили 8 ОС! (36/80)

Сунув пустую карту в карман, я подбежал к «Левому» и, подхватив окровавленный кинжал, отступил в темноту, поджидая остальных разбойников.

Не прошло и минуты, как из-за горящих построек подбежали ещё двое. Первый был высоким и худым блондином, в правой руке он сжимал короткое копье, по всей видимости, пилум, а в левой был явно тяжёлый, но не очень большой мешок.

Второй же был широкоплеч и вооружен грубой дубиной – почти бревном – с утолщением на конце.

Заметив мёртвых соратников и не увидев тех, кто их прикончил, они начали быстро и тихо о чем-то спорить. С полминуты ещё поспорив, эта парочка о чём-то договорилась, и, похоже, мстить за убитых подельников в их планы не входило. Решив, что настало время, я резво вскочил с земли и ринулся на них. Копейщик не растерялся и сделал выпад, целясь в корпус, но я, предвидя это, чуть отстранился вправо, пропуская острие между левой рукой и боком. Схватил древко левой рукой и потянул на себя, одновременно насаживая копейщика на меч. Попал удачно, так как опять получил сообщение.

Внимание! Вы получили 8 ОС! (44/80)

Попал всё же не совсем удачно – меч застрял между рёбер, и копейщик, оседая, вывернул оружие из моей руки.

Хотя бородач на мгновение растерялся, но быстро пришёл в себя и принялся размахивать дубиной над головой, идя на меня.

Я же сделал полшага назад, дотронулся до карты с коротким мечом, мгновенно в руке оказался новый клинок, что очень удивило бородача.

– Malum magia! Mori! – взревев, бородач обрушил на меня дубину. Немного отведя клинком его оружие, я повёл лезвие вниз, намереваясь перерубить пальцы.

Бородач успел выпустить дубину и отдёрнуть руку, но его это уже не спасало, так как я успел подшагнуть к нему и, резко вытянув вперёд левую руку, сломал ему кадык. А когда он с хрипами схватился за горло и свалился на колени, я быстро его прирезал.

Внимание! Вы получили 8 ОС! (52/80)

Быстро переведя дух, я принялся собирать трофеи. Вернувшись за торбой, оставленной на земле перед атакой, принялся складывать в неё добычу. Подобрал копьё, срезал с этих двоих кошели и, не проверяя, скинул внутрь. С первой троицы снял ещё два кошеля, а с насильника, который, по всей видимости, был главарем – хороший кинжал.

Проверил мешок, что нес копейщик, в нем находились золотые монеты и украшения. Изучил на всякий случай тела лежащих мужчины и детей, но, увы, первое впечатление оправдалось: они были мертвы.

Ну что же, осталось поискать съестные припасы, хорошо бы зерно найти, за столько лет, будучи гладиатором, привык питаться кашей.

Обойдя догорающий дом, обнаружил рабский барак, однако ни живых, ни мертвых рабов обнаружить не удалось. Странно… как будто уже не первый день пустует.

В бараке удалось найти небольшой мешочек просо, кусок вяленого мяса —твердого, как камень, здоровый и сильно закопченный бронзовый котел и пару амфор с оливковым маслом, а также одну с молодым вином.

Погрузив всё это в бездонную торбу, продолжил свой путь, стремясь уйти подальше, так как на зарево могли подтянуться и другие любопытствующие.

До полудня я успел пройти с пяток лиг и решил устроить привал.

Нужно подкрепиться, отдохнуть, да и разобраться с трофеями, тем более, судя по всему, после захода солнца меня снова призовут на подвиги, а перенести туда можно далеко не всё, что у меня сейчас есть.

Настрогав мясо на маленькие кусочки, я принялся пересчитывать доставшиеся мне деньги, попутно пережевывая солонину.

Всего насчитал две сотни золотых монет и с десяток золотых колец, браслетов, а также свиток с непонятными надписями. Для простых крестьян это сумма немаленькая.

Заполнил молодым вином одну из фляг: возможно, удастся его пронести с собой на миссию. Отделив все не «системные» предметы в отдельную торбу, аккуратно снял кусок дерна и стал складывать в торбу мародёра выкопанный грунт. Прокопав на локоть, уложил на дно торбу с моими пожитками, которые не смогу взять с собой.

Наскоро закидав землю назад и утрамбовав ногами, я вернул дёрн на место и как можно лучше замаскировал стыки травы. Возможно, и не стоило так сильно прятать, и торба меня дождалась бы и так, но лучше немного попотеть, чем по возвращении горько сожалеть.

Улегшись на землю, я решил вздремнуть, пока есть время, тем более не известно, что меня ждет на миссии. Готовый при любом шорохе вскочить на ноги, я незаметно провалился в чуткий сон. Почти до самого заката меня ничего не потревожило. Отметив, что времени почти не осталось, я убедился, что ничего не забыл, а также проверил карты с оружием.

Желаете принять вторую часть миссии «Убежище 384»

Да/нет

Вторая миссия – часть один

Снова на мгновение погрузился в темноту, и вот я опять стою в Личной комнате.

Перед взором опять возникла короткая свеча с цифрами, которая начала быстро сгорать.

Проверять, что будет, если я тут задержусь, не очень хотелось.

Так что я подхватил оставленную в прошлый визит торбу, соорудил снова на голове подшлемник из туники и надел шлем. Подошёл к порталу, ведущему во владения Зевса, который был закрыт серой пеленой.

Вход в домен Зевса 1 уровень.

Заблокировано, для силового проникновения понадобится 100 ОС

Да/Нет

– Ну уж нет, даже если бы у меня было столько Очков системы, тратить их так глупо не стал бы,– пробормотал я тихо, да и не думаю, что Зевс обрадуется незваному гостю.

Подойдя к порталу, ведущему на миссию, и дотронувшись до него, увидел сообщение:

Название миссии: Возвращение из Убежища 384

Тип задания: мародёрство

Сроки миссии: двое суток по времени вашего мира

Описание миссии:

Наш мир когда-то был велик и могуч, мы покорили всю землю, воду и небо, даже вышли и за его пределы.

Но всё это в прошлом, в наш мир пришла Система, и наши боги пали в схватке с захватчиками, предки пытались спастись в подземных убежищах, мало у кого это получилось.

Но убежища по-прежнему хранят тайны и знания древних, и только пришлые Герои смогут их добыть.

Ты успешно выполнил первую часть, и теперь следует передать добытое заказчику и получить причитающееся вознаграждение.

Идите в сторону зелёного столба света.

Главная цель (D): передача заказчикам древних артефактов и кристаллов знаний.

Награда: вариативна

Штраф за провал: отсутствует

Личная цель (E):

– выжить

Награда:

– Координаты Осколка

– Доступ к Хранилищу Знаний

Штраф за провал: отказ в возврате

Союзники:

– союзные герои (68)

– представители заказчика

Предполагаемые противники:

– Существа системы

– Дикие животные

Принять миссию?

Да/Нет

Призвав меч, я согласился и шагнул в портал.

Тьма резко сменилась солнечным светом, пробивающимся через кроны, и стрекотом цикад или ещё каких-то насекомых. Сам же я оказался в небольшой и редкой роще с незнакомыми деревьями.

Присев на одно колено, осмотрелся, но ничего опасного не обнаружил, впрочем, как и «зелёного столба света» тоже не наблюдал. Прикинув расстояния до выхода из леса, отправился к ближайшему просвету в надежде найти что-нибудь примечательное. По пути через лес я размышлял о том, что, похоже, часть Героев или погибла уже по возвращении, или же решила не принимать эту миссию.

Довольно быстро вышел на окраину и обнаружил какую-то странную дорогу. Она совсем не похожа на дороги ромеев, мощённые булыжником. По этому же пути, судя по следам, как будто ездили телеги с очень широкими колёсами, а вот следов копыт не было совсем.

Как следует оглядевшись, обнаружил вдалеке зелёные отсветы в небе: похоже, это и есть тот самый столб.

Так как дорога шла примерно в нужном мне направлении, я тронулся в путь с правого края дороги, готовый в любой момент при опасности скрыться в придорожной канаве или кустах. Примерно полчаса ничего не происходило, но тут за холмом, что был впереди, услышал странный рокот и поспешно скрылся в канаве.

Не прошло и пары минут, как показалась странная не то телега, не то колесница грязно-серого цвета. Но самым странным было то, что телегу не тянули животные, а она ехала сама, издавая металлический рокот и исторгая дым из трубы на крыше, словно из печки.

«Похоже, очередная магия»,– потрясённо подумал я.

Внутри колесницы сидели четыре человека, приглядевшись к ним удалось увидеть над их головой надписи:

Юнит системы, уровни были от третьего до пятого.

Промелькнула мысль выйти к ним, но что-то мне выражения их лиц не понравилось. Уж больно они были злыми, да и неизвестно, как они отреагируют на меня, так что я решил пока не рисковать и продолжить свой путь дальше.

Поднявшись на холм, смог рассмотреть бревенчатые стены. Что-то похожее я видел, когда нас, рабов, гнали мимо лагеря легиона: квадратный периметр и чёткие ряды шатров с расстояния примерно в три лиги, казавшиеся крошечными, в центре этого поселения виднелся зелёный столб света, уходящий в небо.

Взбодрившись тем, что до цели осталось идти в худшем случае полтора часа, я продолжил путь. Не прошло десяти минут, как сбоку раздался возглас на системном языке:

– Эй, Герой, приветствую! – обернувшись, увидел вылезающего из оврага узкоглазого и сильно загорелого человека с чёрными волосами собранными в тугую косу, он был немного ниже и моложе меня, в руке этот Герой сжимал длинный шест.

Кван И 3 Уровень

– Радуйся и ты! – кивнул я.

Поприветствовал союзника, опуская призванный меч. Как только услышал голос, попутно окинув его взглядом. На нём была стандартная одежда героя.

– Предлагаю идти до города совместно, так будет безопасней. И я ни разу не видел людей с огнём в волосах,– с поклоном произнёс незнакомец, отзывая шест в карту.

– Я не против совместного пути,– ответил я, в свою очередь отзывая меч.

– Меня зовут Кван И, и до божественного призыва я был крестьянином из провинции Хэбэй, что в стране Хань, которой уже пятьдесят лет правит великий Лю Чэ,– всё с тем же поклоном продолжил Кван И.

Ни разу не слышал подобные названия; впрочем, ойкумена обширна, и не верить ему оснований пока нет.

– Меня же зовут Фламмифер, и я был гладиатором, сражался на арене в ромейском империуме. А имя императора не знаю,– немного смутившись, ответил я.

– Незнакома мне твоя страна, но под Великим Синим Небом есть много земель,– с улыбкой сказал ханец.– По возвращении из катакомб меня встретил великий Зевс и принял меня под свою длань.

– Я тоже его видел, но пока ещё не принял его предложение,– признался я, немного опасаясь реакции последователя Зевса.

– Почему же? Ведь божественный покровитель – это сплошная польза, благодаря ему я приобрёл очень полезные навыки, акробатика вот, например,– произнеся это, Кван И и сделал сальто назад.

– Это как в Хранилище Знаний? – с удивлением спросил я, проигнорировав вопрос.

– Почти как и в Хранилище, но немного дороже, и ещё нужно иметь положительную репутацию у Зевса,– объяснил он.

Похоже, как раз ту самую репутацию, которую понизил мой отказ присягнуть громовержцу.

– А ещё что-нибудь ты изучил?

– Врачевание, знание о правильной перевязке раны иногда намного лучше умения нанести её.

У меня в голове сразу возникла интересная мысль: у меня же есть пустая карта навыка, может, удастся уговорить нового союзника записать врачевание, к примеру, так как чувствую – ещё не раз мне попортят шкуру железом.

– Как-то раз, пока я был в подземелье, мне выпала пустая карта навыков,– начал я немного издалека.

– Да, у меня тоже есть подобная карта,– услышал я в ответ.

– Как ты отнесёшься к предложению обменяться навыками? От тебя я хотел бы получить врачевание, сам же я могу предложить в обмен умение владения мечом ну или какое-нибудь системное оружие на выбор,– продолжил я с воодушевлением.

– Я с радостью попробую записать свой навык, вот только в ответ я хотел бы попросить от тебя восемь священных очков, которых мне не хватает, чтобы выучить один очень нужный мне навык,– после небольшого раздумья ответил мой спутник.

Восемь очков – вроде бы мелочь, но это цена человеческой жизни; впрочем, чтобы стать сильнее, всё равно придётся убивать.

– Конечно, я согласился бы на это, восемь очков – вполне справедливая цена, но, увы, их у меня нет,– солгал я в ответ.

Мне самому они пригодятся, и раз он хочет что-то изучить, пусть сам обагрит кровью клинок, то есть палку.

Пару минут прошагали в молчании.

– Я бы мог согласиться на навык мечника и оружейную карту меча в придачу,– продолжил торговаться ханец.

Подумал о том, что ему бы больше подошла профессия торгаша на рынке, нежели нелегкий труд крестьянина. Призвал из карт вначале гладиус, а вслед за ним один из коротких мечей, что у меня был,– с коротким изогнутым лезвием и длиной чуть больше локтя.

– Один из них может стать твоим, а навык я готов записать на карту прямо сейчас,– известил я, когда мы остановились.

Внимательно оглядев оба меча, Кван И произнёс:

– Вот этот кривой меч я выберу. А то второй больше годится для прямых ударов, а я хочу рубить.

Я отозвал оба меча и сосредоточился на пустой карте.

Желаете записать навык «владение мечом»

Да/Нет

Стоило только согласиться, как в голове появилось знание того, что нужно. Сосредоточился на тех умениях и приёмах, которые я хочу передать.

Усиленно вспоминая все финты, удары и стойки,– решительно всё, что можно проделать с одноручным мечом, я простоял так несколько минут.

Ханец напротив меня был занят тем же самым, судя по сосредоточенному взору, направленному куда-то сквозь меня.

Владение мечом (копия)

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: навык.

Точность: 98%.*

Описание:

– Обучает пользователя владению мечами.

– Минимально адаптирует организм под выбранный тип оружия.

Насыщение: 0/10

*Если точность копии ниже 90%, то улучшение навыка будет невозможно. При точности ниже 80% навык не будет опознан Системой.

Ещё спустя несколько минут я в обмен на две своих карты получил копию врачевания.

Врачевание (копия)

Ранг: F.

Уровень 1/3.

Тип: навык.

Точность: 92%.*

Описание:

– Медицинские знания одного из отдаленных уголков Системы.

Насыщение: 0/10

*Если точность копии ниже 90%, то улучшение навыка будет невозможно. При точности ниже 80% навык не будет опознан Системой.

– Ну что же, вполне приемлемо,– кивком головы я поблагодарил Квана И, который уже убирал полученные карты в кармашки куртки.

Закончив обмен картами, мы продолжили наш путь. Кван И рассказывал, как он вместе с односельчанами возделывал рис,– странный злак, что растёт практически под водой. О том, что нередко мужчины уходили на строительство какой-то огромной стены для защиты от кочевников, а возвращались далеко не все. Я же в свою очередь рассказал о том, как попал в рабство, о предательстве моего дяди и о том, что собираюсь мстить и искать пропавшую сестру.

Неожиданно сзади со стороны неба стал нарастать знакомый рокот, что издавала та странная колесница.

Оглянувшись назад, мы увидели большую птицу, летевшую вдоль дороги,– странную птицу, крыльями не машет, но при этом так сильно мотает клювом, что образовался полупрозрачный диск, как от пращи. Лап тоже не было видно; вернее, были, но круглые и широкие, как на видимой мной самодвижущейся телеге.

Мозаика у меня в голове мгновенно сложилась, и я понял, что это совсем не птица, а такое же творение рук человеческих – или же совсем нечеловеческих, как и самоходная колесница. Пока я размышлял, эта летающая махина уже пролетела над нами и скрылась где-то впереди.

Коротко обсудили с моим спутником увиденное и пришли к выводу, что, похоже, эта «искусственная птица» может наблюдать с неба о происходящем на земле.

Через полчаса мы уже подходили к проходу в поселение. На входе нас поприветствовала привратная стража, состоящая из пяти человек. Все они были облачены в почти одинаковую форму, чем-то отдалённо похожую на одеяние Героев и одновременно на одежду, остатки которой я находил, пока скитался в подземелье. Вооружены были странными, по всей видимости, металлическими дубинами неправильной формы, что висели у них за спинами, и у каждого на поясе находилась кривая железка, очень похожая на ту, что я нашёл возле заваленного камнями тела. Очевидно, что и это на самом деле какое-то оружие.

Главный среди стражи распорядился, чтобы мы ожидали сопровождающего. И так как я не заметил гонца с посланием, то сообщили о нас, похоже, при помощи какой-то очередной магии.

Чуть поодаль от врат с нашей стороны стены находился большой шатёр, из которого доносился запах жареного мяса и как будто голоса людей, по всей видимости, там находилост нечто вроде трактира, впрочем, это нужно будет узнать попозже, а то уже начинает сводить живот от голода.

Пока мы ждали, пара стражников с нескрываемым интересом разглядывала мой шлем, однако на мою попытку завязать разговор последовал окрик старшего стража.

– На боевом посту воинам пиздеть не положено!

Решил не конфликтовать почём зря, всё же здесь они в своем праве.

Не прошло и пяти минут, как мы дождались сопровождающего, и вместе с Кваном И прошли внутрь лагеря.

Около одного из шатров нас со спутником разделили, сказав, что меня ждут внутри, а Квана И направили в соседний шатёр. Тепло попрощавшись и пообещав друг другу встретиться позже, я зашёл внутрь.

На пороге меня встретил немолодой мужчина с пышными усами, облачённый в красные одежды.

Само убранство шатра напоминало видимый мной несколько раз кабинет ланисты. Шкафчики вдоль одной из стен и массивный стол в дальнем краю комнаты. Внутри всё освещали два светильника, горящие почти таким же светом, как в катакомбах.

Воитель Хлодив 7 Уровень – гласила справка.

Жестом пригласив меня пройти, он уселся в своё кресло, предоставив мне на выбор два стула, намного менее комфортных.

– Приветствую тебя, Герой, в форте клана Трохик, меня зовут Хлодив,– произнёс он.

– И ты здравствуй, меня зовут Фламмифер – в ответ представился я, одновременно снимая шлем и убирая его в торбу.

– Перейдем сразу к делу,– продолжил Хлодив.– Вот на этот стол можешь выложить предметы, что хотел бы сдать нам в качестве добычи с миссии,– клановец протянул руку к широкому столу стоявшему вдоль стены напротив шкафчиков.

Я неторопливо стал выкладывать свои трофеи, кристаллы памяти и чёрные зеркала; непонятно, нужная это вещь или нет, но у всех встреченных ранее мертвецов они были. Правда, зачастую с разбитым или треснутым зеркалом. Часть находок оставил при себе, на всякий случай. Также на стол сложил некоторую часть непонятных железяк.

– Ну смотри, – оценив трофеи, сказал Хлодив,– стандартная плата за кристалл памяти – 75 кредов, у тебя их пять, итого 375. Эти железки – мусор и ничего не стоят. Вот эти чёрные прямоугольники называются коммуникаторами или просто комм; полностью рабочий стоил бы три сотни монет, а так как они разбиты, то цена чисто символическая: 7 кредов, их тут шесть, и за всё получается…– он на мгновение задумался,– 417 кредов.– Также я должен буду записать с твоих слов всё, что ты видел во время миссии.

События целого дня уложились в короткий рассказ на двадцать минут. Насколько я заметил, его больше всего привлекла информация об изуродованных собирателях фруктов и овощей.

– Гидропоника с аэрацией целы, впрочем, как и реакторный отсек, и это минимум,– тихо прошептал Хлодив, словно меня здесь и не было.

Во время моего рассказа Хлодив как бы невзначай поинтересовался наличием у меня бога-покровителя, и я, повинуясь смутному предчувствию, на этот раз решил соврать.

– Зевсу Громовержцу я всецело предан.

Мой ответ его как будто удовлетворил. Закончив свой рассказ, решил поинтересоваться о той кривой железке, что у меня была.

Стоило мне достать её из торбы, как лицо Хлодива дрогнуло.

– Э-э-э, парень, медленно положи пистолет на стол и не наводи на меня! – сказал он, направив в мою сторону похожую железку.

Хоть я и не знаю, как эта штука работает, но получить в голове такую же дыру, как и тот несчастный под завалом, совсем не хочется. Поэтому я, как мне и было сказано, медленно положил этот «пистолет» на стол.

– Я просто хотел поинтересоваться, можно ли будет его починить, если он сломан, и, само собой, научиться им пользоваться.

– Хорошее оружие, сейчас такое уже не делают,– произнёс он с некоторой грустью в голосе, взяв в руки мой пистолет.

– Его лучше не продавай, а почини в нашей оружейной. Я думаю, у тебя получиться договориться с нашим оружейником,– продолжил он, делая левой ладонью движения, как будто пересчитывает монеты.

Намек был предельно ясен.

– Новый пистолет стоит до сотни кредов, так что ремонт тебе обойдётся в полтинник, не больше.

– Ах да, чуть не забыл,– поспешно продолжил Хлодив.– Также мы купим карты навыков, торбы, как, впрочем, и другие системные вещи.

Я на секунду задумался, но пока неизвестно, удастся ли мне потратить все те креды, что у меня и так есть за трофеи, а вернуться к этому вопросу позже я всегда успею.

– Увы у меня нет сейчас вещей на продажу.

– Жаль, очень жаль,– с этими словами он порылся в ящике стола и отсчитал мне четыре большие монеты с надписью «100» и семнадцать маленьких.

– Вот твой гонорар. А если наши аналитики высоко оценят твой рассказ, то ты можешь ещё рассчитывать на пару сотен монет.

– Точно не хочешь продать лишнюю торбу или флягу? – повторил он.

– У меня есть тушка пещерной крысы, скорее всего ещё не протухшей,– с усмешкой произнёс я.

– Не, не, не. – всплеснул руками и замотал головой Хлодив.– С таким дохлым добром лучше к алхимикам или на помойку.– Если захочешь обменять креды на золото или серебро, то этим у нас занимаются менялы. Их сможешь найти возле харчевни у западных врат; впрочем, там рядом можно и сами креды потратить – по сходной цене купить оружие или доспехи .

Мы попрощались, и Хлодив приказал стражнику, что стоял возле входа сопроводить меня вначале к оружейнику, а после – к харчевне.

Вторая миссия – часть два

Стоило мне выйти за порог, как меня настигло оповещение:

Внимание: миссия завершена успешно, желаете покинуть локацию?

Да/Нет

А то я уже опасался, что возникнут проблемы с завершением этой миссии.

Мысленно сдвинув это сообщение в сторону так, что его стало совсем не видно, я задумался над всем увиденным и услышанным. Понятно, что скорей всего переданные артефакты стоят много дороже, чем мне озвучили, а цены за услуги, наоборот, сильно завышены. Ну просто не может этот пресловутый пистолет, которым тут вооружены поголовно все воины, стоить дороже ценнейшего артефакта прошлого, добываемого Героями из заваленных и кишащих смертельными опасностями подземелий. За раздумьями не заметил, как мы подошли к очередному шатру. Остановившись возле которого, мой сопровождающий произнёс:

– Вот тут оружейная мастерская,– махнул он рукой в сторону входа.– А я пока подожду тебя здесь – с этими словами он уселся на низкую скамью, вкопанную возле входа.

Внутри в глаза ударил яркий свет, так как освещалось всё пятью светильниками немного больше и ярче, чем я видел в кабинете у Хлодлива.

Почти возле самого входа располагался длинный и широкий стол, весь заваленный какими-то железками. Посередине стола прямо напротив входа сидел щуплый мужичок с каким-то непонятным устройством на лице – две прозрачные стеклянные пластины в металлическом обрамлении. Странное украшение. Ничего похожего я не видел ни на одном из людей, встреченных мне на улице.

Юнит системы 2 Уровень

Недовольно взглянув на меня при моём появлении, он, поприветствовал кивком головы, хриплым и каким-то пропитым, слегка заплетающимся голосом произнёс:

– Приветствую Героя в моей скромной мастерской! Чем обязан?

«Да он, похоже, уже успел приговорить несколько пинт вина»,– промелькнула мысль.

– И ты здравствуй, оружейник! Мне посоветовали обратиться к тебе с вопросом о ремонте одного пистолета,– сказал я.

Памятуя о случившемся недавно казусе, аккуратно извлёк свой пистолет из торбы и положил на стол.

Отодвинув в сторону железку, в которой копался до моего прихода, мастер в несколько движений разобрал пистолет и начал осматривать каждую из частей, глядя через большое круглое стекло.

– Ну что я могу сказать,– начал он через пару минут,– возвратную пружину на замену, впрочем, как и пружину бойка и обоймы,– потыкал он обгрызенным ногтем в разные детали.– Сорок пять монет, и он станет как новенький минут через пятнадцать.– Если есть ещё обоймы,– потряс он перед моим лицом прямоугольной штукой, в которой хранились жёлуди,– то ещё по десять монет за каждый, да и патроны лучше выбрось, а то за столько лет они уже протухли.

Я молча выложил ещё две «обоймы» на стол, а «патроны» – это, похоже, наименование желудей, что хранились в «обоймах». Пока оружейник занимался ремонтом я, оглядел мастерскую повнимательнее.

За спиной мастера вдоль всех трёх стен стояли массивные столы с различными механизмами, что-то похожее я видел в катакомбах, но далеко не все. Ещё моё внимание привлекла деревянная стойка, заполненная различными железками, очень похожими на те, чем были вооружены стражи у врат.

– Ну вот и готово,– от неожиданности я невольно вздрогнул. С этими словами оружейник пощёлкал крючком возле рукояти и сдвинул верхнюю часть пистолета на пару пальцев в свою сторону.

Нужно попробовать купить этих «патроны», хотя бы дюжину, да и узнать, как именно пользоваться этим оружием, тоже не будет лишним.

Вынул монету с надписью «100», я положил её на стол.

– А где, многоуважаемый мастер, я мог бы купить свежие «пули», а то я подозреваю, что без них – это просто кусок железа, а не оружие.

Даже для видимости и мгновения не подумав, оружейник выдал:

– Чисто случайно у меня есть четыре коробки по двадцать патронов в каждой, идеально подходящих к этому пистолету, и я готов уступил их всего за 30 монет каждая.

Мысленно охнув, так как, похоже, меня сейчас пытаются облапошить на круглую сумму, я сказал:

– А не слишком ли это много?

– Ну походи да поищи подешевле,– мгновенно окрысился он.– Патрон редкий, сейчас почти не используется, не хочешь – не покупай.

– Согласен, согласен,– примирительно поднял я руки.

– Ну так бы сразу,– произнёс он, одновременно копаясь в ящике стола.

На стол легли четыре прямоугольные коробочки из какого-то блестящего материала. В каждой из них кверху плоской частью лежали по двадцать патронов.

– В каждую обойму помещается по тринадцать патронов,– разъясняя это, оружейник споро заполнял обоймы.– С тебя всего сто восемьдесят пять монет.

Я всё так же молча пододвинул к нему две монеты, забирая сдачу и снаряженный пистолет с обоймами и оставшимися патронами.

– И последняя я, надеюсь, просьба: кто и где мог бы меня обучить, как пользоваться этим оружием.

На этот раз подумав с полминуты и пожевав губу, ответил:

– Да почти любой солдат в этом лагере может тебя обучить, ну и придётся потратить десятка два патронов. Три-четыре дня, и ты будешь знать всё нужное о боевом применении пистолета.

Улыбка, было возникнувшая на моем лице быстро сползла.

– А побыстрее можно это сделать? А то я покину ваш мир уже завтра.

– М-м-м, есть у меня одна карта нужного тебе навыка, который может помочь с твоей проблемой, но продать его могу только в обмен на несколько системных карт,– с этими словами он, покопавшись в складках одежды, извлёк и протянул мне карту, крепко сжимая её пальцами.

Базовая армейская подготовка мира (Элкраг) (F, 1/3)

Точность: 96%.

Знания и навыки, даваемые при подготовке военных специалистов мира (Элкраг).

Насыщение: 0/10

– Как раз научишься и стрелять, и перемещаться под огнём.

Пять минут отчаянного торга вылились в то, что я лишился карты «Кожевник», гладиуса и двухлезвийного топора и вечной фляги с молодым вином, которое успешно преобразилось в системное с небольшим отрицательным воздействием на выносливость.

Попрощавшись с оружейником, который даже не пытался скрыть радостную улыбку, я наконец-то вышел к давно скучающему сопровождающему.

«Похоже, чувство, что меня поимели, будет сопровождать меня всё время пребывания в этом мире,– невесело подумал я.– Нужно будет в первую очередь выучить „Армейскую подготовку“, иначе все мои траты окажутся бессмысленны,– раздумывал я на ходу.– Также хорошо бы встретить здесь Пелита, да и пообщаться с другими Героями может оказаться не лишним».

За десяток минут неторопливого шага мы добрались до шатра с харчевней. Возле входа стояла самобеглая колесница – немного меньше той, что я видел на дороге. В её внутренностях копались два человека, переругиваясь между собой на незнакомом языке.

Попрощавшись с сопровождающим я вошёл в харчевню. Внутри увидел обширный зал, заставленный небольшими квадратными столами на четыре человека каждый. Вдоль противоположной стены была стойка с лысым мускулистым трактирщиком, чьё лицо пересекал рваный шрам. За его спиной располагались шкафы с бутылками различных форм и размеров, ещё там немного сбоку виднелась полуоткрытая дверь,– судя по всему, ход на кухню, из которой периодически выходили девушки с подносами, заставленными снедью. Сам зал освещали всё те же магические светильники, что я видел и прежде.

В одном из углов стену украшала большая прямоугольная картина, вот только она всё время менялась, показывая, то леса, то горы, а то и непонятно что.

С запоздалым сожалением я вспомнил, что нередко находил похожие прямоугольники, но поскольку они были абсолютно безжизненными, не обратил на них внимание.

Зал был заполнен где-то на треть. Местные, которых я уже стал узнавать по одежде, не обращали внимания на движущуюся картину. А вот Герои, что были одеты в основном как я, кучковались поближе друг к другу и поглядывали на неё с опаской. Было их от силы человек десять, и ни одного знакомого лица.

Пообщавшись с трактирщиком, я заказал себе обед кашу на воде, как я привык за эти два года, хороший шмат мяса и яблочное вино. Всё это мне обошлось в две монеты. Также сообщил, что не против побеседовать с кем-нибудь из тех, кто сведущ в местных делах.

Устроился за пустым столиком и неторопливо попивал вино, ожидая заказанную снедь.

Не прошло и пяти минут, как напротив меня уселся молодой парень, с нервной усмешкой, периодически искривлявшей его рот.

– Привет, Герой, мне тут птички донесли, что ты хотел пообщаться со знающим человеком, так это я и есть.

Юнит системы 3 Уровень

– Ну что ж, «знающий», поведай мне об этой стране, о народе, её населяющем и о богах этой земли,– задал я первые вопросы, отхлебнув кисловатый, но сладкий напиток.

– Обо всём расскажу, только давай пока на берегу, обсудим мой интерес, в этом деле.

– И сколько же ты хочешь?

– Сто пятьдесят монет, и буду тут хоть до утра соловьём петь.

Мысленно махнув рукой на деньги: легко пришли, пусть легко и уходят.

– Ну давай, «соловей», пой!

– Это будет долгий рассказ, но начну я, пожалуй, с прихода в наш мир Системы.

Чужая космология

Три сотни лет назад в наш мир пришла Система. К этому моменту наша цивилизация уже покорила всю планету и сушу. Ты мог видеть самоходы (по всей видимости, он имел ввиду те колесницы) и воздух (а вот это, похоже,– про стальную птицу), и море, которое бороздили огромные корабли.

Мы даже выбрались в космос, и наши экспедиции побывали на обоих наших лунах и на третьей планете от Солнца. Мы сейчас на второй – это так, к слову.

Но в один прекрасный – ну или скорее ужасный – день чуть больше тысячи людей пропали, и ещё пять тысяч умерло по всей планете от истощения, пойдя на подпитку энергией первой тысячи. Через сутки пятьсот из пропавших вернулись уже Героями. Тогда наше население равнялось почти двум миллиардам человек.

Но не только Героев нам дала Система, но ещё и трёх богов. Двоих привычных: Отец-тьма и Мать-свет, и странного бога с непроизносимым именем. Все те Герои, что по завершении первой миссии прошли во врата неназываемого бога, оказывались в глубине воды, и их почти моментально вышвыривало оттуда,– хоть и мокрыми, с разорванными барабанными перепонками, не совсем целыми, но зато живыми.

И наоборот в домены Света и Тьмы проникали бесформенные создания с множеством щупалец, но наделённые статусом Героя и почти мгновенно умирающие, стоило им проявиться внутри.

Умереть во владениях богов было очень сложно, особенно без их желания, и бóльшую часть этих существ удалось спасти. Ну а чуть позже в бескрайнем Космосе встретились Свет, Тьма и Неназываемый.

Как оказалось, на четвёртой планете; вернее, на одной из её лун, под коркой льда в океане есть жизнь, и вполне разумная. Хотя они и были очень примитивны и мало чем отличались от животных.

Договорившись о союзе, наши миры начали активно развиваться. Герои уходили в рейды на другие миры и, как правило, возвращались с победой. Герои подводного мира, как их стали называть, тоже росли в уровнях и развивались.

Впрочем, вскоре стали появляться еретические культы, посвящённые другим богам. Как оказалось, достаточно объединить десять осколков алтаря или камней души,– что, впрочем, одно и то же,– и создаётся малый алтарь, который можно посвятить любому богу, даже не существующему в Системе. И, похоже, при наполнении алтаря нужным количеством камней воссоздаётся новый бог. Но у нас ни один из культов до этого так и не дорос, возможно, на это потребовались бы тысячи лет и сотни тысяч последователей.

Но, как ты понимаешь, наши боги стали активно избавляться от конкурентов, да и лишней информацией не делились о том, как пополнить свои ряды. Возможно, это распыление сил и оказалось фатальной ошибкой. Благодаря нашим знаниям и технике мы достаточно легко отражали атаки других миров. Самоходы ты уже видел, и это лишь слабое отражение тени от наших былых возможностей. У нас были боевые машины, способные в одиночку уничтожить десяток тысяч обычных воинов.

Много разных видов: и несколько различных видов обезьян, и эльфы как минимум трех разновидностей, и гнолы, и ещё десятки различных народов. Всех и не упомнишь. Один раз даже были странные существа, живущие в замёрзшем мире, для которых наша вода всё равно что расплавленный свинец, а при смерти они испускали зловоние.

На подводников тоже нападали, но, как правило, из других подводных миров, но я об этом знаю мало, поскольку хотя информация оттуда к нам и приходила, но я этим вопросом мало интересовался, не обессудь.

Видел только изображение получеловека-полуосьминога, которого описывали как одного из их врагов.

Впрочем, потихоньку мы приспособились.

Так прошло примерно десять лет, и неожиданно подводный мир пал, вначале погиб Неназываемый, а чуть позже разрушились и поселения подводных Героев.

Как именно пал Неназываемый – неизвестно, кто-то даже предполагал, что он не погиб, но предал нас. Я полагаю, это – бред сумасшедшего, так как погиб и почти весь его народ. Если не ошибаюсь, где-то возле Северного полюса есть их подводное поселение, а может, и нет уже…

Если не врали наши учёные, что были в то время на станции на поверхности Ледяной Скорлупы (так сами подводные называли свой мир), то основной причиной гибели выступили странные существа с сильной кислотой вместо тела. Оружие растворялось внутри, а магии и технических средств не хватило, по всей видимости.

Прорывы врагов на наш мир становились всё чаще и чаще, и всё реже Герои успевали спасти обычных людей от истребления, как раз в это время наши страны начали реализовывать план по постройке убежищ под землёй, так как по расчётам наших учёных это должно было обезопасить от прорывов. Вернее, прорывы случались бы в любом случае, но намного проще убить вторженцев, зажав в узком коридоре, когда знаешь, где они, и боевая группа готова прийти за их головами в течение нескольких минут.

По всей планете создали больше пятисот убежищ, и даже при помощи Отца-тьмы основали колонию на третьей планете, впрочем, колонию мы там организовывали при его поддержке с самого прихода Системы, вроде бы он и сам очень интересовался космонавтикой.

Сколько пройдено дорог сколько пропито монет

КОМЕНДАНТСКИЙ ПАТРУЛЬ

(издавался издательством «Эксмо» в 2007, 2010 году)

КОМЕНДАНТСКИЙ ПАТРУЛЬ.

Эта история случилась в десятое лето, как был разрушен Грозный. Данная книга не является сведением с кем-то личных счетов. Как и люди, выступающие в ней, не могут быть причислены к тому или иному лагерю положительных и отрицательных героев. Все это — только мое, сугубо персональное мнение. Часто здесь больше негативных персонажей, чьи поступки я сужу по себе, но это не значит, что не было людей лучше меня. Были и много. И пусть никому не придет на ум, что чеченцы здесь обвиняются в трусости. Конечно, были и такие, но не большинство. Были и русские. И нельзя судить по одному или нескольким обо всей нации. Все же большая часть моих товарищей — это мужественные, бесстрашные воины. И этого не отнять. Я — Ангара, лейтенант милиции, русский участковый контрактник одного из районных отделов города Грозного. Мои товарищи по оружию — русские и чеченские милиционеры — рядовые участники событий того ушедшего года. С огромной благодарностью всем, кто шагал со мной по пылающей земле Кавказа, посвящается эта книга. Моим, проверенным испытаниями друзьям, моим боевым товарищам. Эта книга — не воспоминание. Она написана не сегодня и не вчера, а в тот тяжелый 2004 год. Эта повесть о человеческой низости, о храбрости, о дружбе, повесть о том времени, когда так тяжко давался нам следующий день, когда так часто рушились в нем наши надежды, когда так легко была потрачена наша молодость. Это рассказ о людях, ждущих только одного — мира. Идущих в этом ожидании бесконечными дорогами войны. Жестокими дорогами, научившими нас добру. Добру, за которое уже были отданы столькие жертвы, добру, за которое и мы, не скупясь, заплатим своими жизнями. Лишь бы оно было, это добро. Лишь бы все это было не напрасно. Лишь бы был мир. Мир тебе, Чечня! Мир тебе, земля, задавленная человеческой болью!

«. Всякое царство разделившееся

само в себе, опустеет;

и всякий город или дом, разделившийся

сам в себе, не устоит»

Святое Благовествование от Матфея. 12:25

Чечня. Город Грозный. 6 мая 2004 года. Четверг. В 05.00 утра я выхожу на пост. По двору отдела шатается толстая унылая фигура. Это местный участковый Неуловимый — видавший виды бездельник, трус и алкаш. Он ненавидит каждую минуту своего поста и горит большим желанием незаметно шмыгнуть в ворота и уехать домой. Но шмыгнуть Неуловимому никуда не суждено, так как на раннее утро намечена всеобщая зачистка. Когда-то наше начальство объявило Неуловимому несколько выговоров подряд. Объявило их перед строем всего РОВД, при отсутствии самого виновного. Объявило в который раз. А после, в который раз, пыталось изловить его на рабочем месте, чтобы тот лично расписался под своим приговором. Чеченцы много шутили по этому поводу: «Эка, невидаль, — Неуловимому выговор объявили! Да ему плевать на ваш выговор! Вы его сначала хотя бы в отдел приведите, чтобы рассказать о выговоре. » Я прислушиваюсь. Откуда-то с края земли тянется грозный тяжелый вой. Он подплывает к нашему КПП и сламывает утреннюю сонную тишину. Прикативший за обещанной ему вчера ратью комендантский офицер, лысый майор Перекур, теперь задумчиво оглядывает наш пустой плац. Он вынимает из кармана «афганки» заскорузлый палец и неуверенно машет им в сторону открытых ворот: — Там зачистка уже началась. Нам бы войска побольше. Мы с чеченцем поглядываем друг на друга и не знаем, что соврать. Мы-то, в принципе, готовы. Про объявленную Перекуром зачистку знают все. Однако никто и ухом не повел без приказа дежурного, которого, известное дело, никто не разбудил. А сам он проспал. Шагая с Неуловимым по кабинетам и кубрикам, мы трясем и гоним на общее построение, валяющихся в кроватях товарищей. Ленивые и расслабленные, они, не спеша, застегивают на себе разгрузки, набивают карманы патронами и гранатами, матерятся и спотыкаются на проходе. Я на секунду заглядываю с собственный кубрик, в тощий мешок с продуктами. «Неизвестно, когда всё это кончится. » — говорю я себе, и пихаю в карман банку тушенки. В ожидании милиции, расточает свое терпение, прилипшая к КПП армейская колонна. Через пятнадцать минут после побудки на плацу строится грозное наше войско из целых шести человек. Остальные четырнадцать бесследно исчезли. Не смогли проснуться, или вообще еще вечером бежали домой. За нашими спинами нервно шагает Перекур, который тщательно рассматривает что-то на циферблате часов и втихаря материт чью-то мать. — Нам хватит! — мрачно сообщает он заспанному дежурному. Рассевшись по милиционеру на каждый БТР, мы автоматически, как представители местной власти, становимся провожатыми. На одном из перекрестков по разным дорогам расходятся свирепые наши машины. Каждая броня спешит к своему исходному рубежу. . Один старый анекдот начинается так: «Встретились как-то военный и милиционер. » Лишь два БТРа из шести, на которых рулили чеченцы, вовремя и без приключений добрались до своего места. Другим машинам, которыми командовали русские контрактники — контра, работенка отыскалась не сразу. Уж мы-то нарулили. Мой БТР несется вперед. За штурвалом свои люди — русские. Только успевай считать перекрестки! Старший группы армейский капитан, с позывным «Безумный», кричит мне в лицо: — Нам на 12-й участок, лейтенант! Где здесь у тебя 12-й участок? Территория района поделена на несколько зон, которые в свою очередь дробятся на участки. И на каждый последний поставлен какой-нибудь участковый. Я участковый 20-го участка, был на нем один раз в жизни, ничего не запомнил, и дорогу показать не смогу даже под пытками. Про 12-й — соседний с моим участок — я слышал краем уха от местного участкового Толстого Бармалея. И тут же выкинул его из головы. Сейчас, кроме, как развести в стороны руками, я ничем не могу помочь: — Я ничего не знаю! Я тут только четыре месяца работаю! Дома за такие слова я был бы немедленно схвачен, отколошмачен, поставлен на ковер перед начальством и обеспечен немедленным выговором. Участковый, который за четыре месяца работы не знает, где находится кровный его надел, — неслыханное преступление там в России. Безумный вытягивает из разгрузки потрепанную черно-белую карту без названий, тыкает в отмеченное крестиком место и говорит: — Нам сюда. Это хорошо, что хоть место известно, только вот, как бы его найти. Еще около получаса Безумный гоняет свой БТР по каким-то кривым улочкам, между брошенных разбомбленных домов, у огромных мусорных свалок, по лесным аллеям какого-то парка. Навстречу нам катится грудой ощерившегося оружия, такой же заблудившийся БТР: — Вы 56-й участок не видели? Еще раннее утро и все нормальные люди спят. Разрешить нашу беду просто некому. Наконец мы останавливаемся на какой-то развилке, где Безумный копается в карте, пока не замечает идущую по дороге женщину. Он прыгает с брони и шагает к ней с целью выяснить одну важную деталь. Капитан сует ей под нос бумагу, тычет в помеченное крестиком место, и просит объяснить, как проехать в эти края. Ну, разве можно женщине давать в руки военную карту?! Однако та, ничего не смыслящая в этой самой карте, упорно старается не показаться глупой и обидеть нас своим безучастием. Оба склоняются над истрепанным листом и вперемешку водят по нему пальцами. Кто-то, из сидящих на броне солдат, вспоминает армейскую байку, как военные приехали с картой в лес грибы искать. Не меньше десяти минут капитан с чеченкой, вежливо перебивая друг друга, так и сяк переворачивают карту. Наконец, отдыхающий на башне сержант-контрактник, спрашивает женщину: — А, вы, может, знаете, где здесь 12-й участок? Женщина, которая только и ждала, когда от нее уберут эту заколдованную листовку, радостно отстраняется от карты и восклицает: — Конечно, знаю! Мы на нём стоим. В другой ситуации все бы рассмеялись, но мы, известное дело, люди серьезные, да и сама ситуация не повод для веселья. По рации уже несколько раз требовали доложить о начале операции. Чеченка уходит, и Безумный, рассматривая боевой план, задумчиво поясняет: — Значит, эта развилка, на которой мы сейчас стоим, и есть отмеченное крестом место. Так. Мы неправильно, не с той стороны, на него заехали. Внезапно он оживляется и весело кричит водителю: — Разворачивай машину! Гони к исходному рубежу! Нормальные герои всегда идут в обход. Нас выносит на перекресток, с которого на зачистку ушли остальные группы. Капитан считает повороты и диктует путь водителю. На пятом мы заворачиваем и выползаем прямо на покинутую десять минут назад развилку, но уже с нужной, правильной стороны. Довольный такой удачей, Безумный радостно сообщает: — Приехали! По общей команде «К машине!», мы валимся в мягкую пыль земли. Солдаты оцепляют развилку, кто-то остается охранять БТР, остальные, подтянув к груди оружие, тянутся тонкой цепочкой в глубину злополучного участка. По обе стороны дороги лежат на обочинах изрешеченные камни руин. Разбомбленные дворы полны свежей зелени, солнца и тишины. Редкие, уцелевшие от огня, или же залатанные уже после боев, жилища, встречают нас лаем собак и немногословными заспанными людьми. — Слышь, куда так спешили-то? Здесь же никого нет. — встает за моей спиной русский участковый Бродяга. Его группа в отрыве от нас чистит прилегающую к участку «зеленку». Там ничего нет, кроме корявых пней, лопухов и мокрых оврагов. Там одна тоска и не на чем остановить свой взор. А Бродяга не такой человек, чтоб что-нибудь пропустить. Он бежал оттуда, едва группа вступила в лес. Вдвоем мы проверяем паспорта у уцелевшего населения участка. Солдаты, не торопясь, следуют за нами, но во дворы заходят редко, больше занимая оборону по кругу дома. Почему-то единственное, что влечет нас здесь — это не к жизни застоявшиеся развалины. Не нарушая их молчание, мы подолгу бродим в этих заплесневелых, позеленевших от времени стенах. Бродяга был прав: здесь никого нет, и мы зря так спешили с зачисткой. Мы опоздали на несколько лет. Дома, где раньше кипела жизнь, давно опечатала смерть. Мы даже не успеваем сбить ног. Слишком быстро заканчиваются короткие рваные улицы 12-го участка. Уже пришло время подвести черту под этой зачисткой. Но солдаты находят в одном из подвалов брошенных домов тайник с боеприпасами — схрон. Они вытаскивают наружу несколько новых гранат, кучу еще пригодных патрон и даже блестящую мину МОН-50. Армейцы запрашивают по рации командование, и вскоре сюда подъезжает СОГ (следственно-оперативная группа) нашего РОВД. Освобожденные этим от бумажной работы, мы с Бродягой дрыхнем в тени БТРа. СОГ долго собирает разные бумажки, протокола, опрашивает солдат, фотографирует боеприпасы, подвал, развалины дома. Но военные сегодня в ударе. Рассыпавшись по близлежащим хижинам, они, один за другим, вскрывают все новые и новые схроны. Их находят в тех же подвалах, в рассыпавшихся стенах, под прогнившими полами, в заваленных хламом колодцах. Следователь, старший милицейской группы, отказывается заниматься каждой находкой. На такое уйдет уйма времени, и не к чему, кроме лишней макулатуры, это не приведет. Мы делаем проще. Саперы комендатуры сваливают в одну кучу всю эту дрянь, подносят побольше тротила и, одним взмахом руки, обращают в дым бандитскую собственность. Уже укатило за зенит солнце. Недвижная наша колонна стоит на пустом поле 20-го участка. Над зеленой его равниной встают заброшенные качели нефтяных вышек, рыжих от ржавчины, огромных и мрачных. Давно съедена, припасенная мной тушенка, выпита, оказавшаяся у Бродяги вода. Я сплю, забравшись в густые заросли майской травы. БТРы, то совсем исчезают, то заезжают прямо на меня и вдавливают в землю. Это автомат лежит на груди. Я сбрасываю оружие и вновь проваливаюсь в мертвую пропасть отсутствия. Поднятый каким-то неуловимым чувством, я мгновенно просыпаюсь. Передо мною трет глаза, поднимающийся с земли Бродяга. Заметно оживились и, пересекая поле, стягиваются к машинам армейцы. Закончился в Грозном еще один несчастливый день. Завтра придет следующий. С теми же зачистками, такой же невезучий, один в один похожий на прожитый. 12 мая 2004 года. Среда. 9-го мая на параде нашей Победы погиб Президент Чечни Ахмат Кадыров. Это был обычный теракт, где текла обычная человеческая кровь, где, как и везде, присутствовала смерть. Когда его тащили на руках с парадной трибуны, обожженного, пыльного и тяжелого, он был еще жив. Но это скоро прошло. С оторванной до самого паха ногой, вынесли с парада командующего Северо-Кавказским округом генерала Баранова. Он еще жив, но мы не знаем, когда это кончится. . Мы были там, на солнечном поле «Динамо», где оба еще стояли на двух ногах. Это нам — внукам советских воинов — звучали их слова благодарности, это нам желали они мирного неба над головой. Мы были там, мы проходили маршем перед их трибуной — русские и чеченские милиционеры Грозного. Уже третий день мы подолгу торчим на пустых теплых улицах. Мы уже успели возненавидеть свою судьбу, начальство и этот город. Для отражения атаки боевиков, что, по прочному мнению наших командиров, готовятся ударить по обезглавленной чеченской столице, нами заполнили каждую улицу, каждый перекресток района. Мы выходим сюда в семь утра и не возвращаемся в отдел до позднего вечера. До тех пор, пока не перейдет свой путь солнце, пока не начнет ломить все наши кости. Мы с ненавистью ходим сюда принимать мучительную муку безделья, а нас каждый раз напутствуют, как на неравный бой. Существует, кстати, и сам план этого боя, наскоро разработанный и пущенный в жизнь каким-то местным штабом. Выставленные в шахматном порядке, через сто пятьдесят — двести метров друг от друга сотрудники, обязаны взять под контроль любое дорожное движение, остановить каждую машину и проверить каждого пешехода. А на случай появления на дороге боевиков, в машине или пешком, соседний пост (цитирую слова начальства) «должен успеть принять меры безопасности и прицельным огнем уничтожить врага. » Почему соседний? Да, очевидно. Первый постовой, который их обнаружит (он же без прикрытия!), будет просто убит. И это вне сомнений. Зато сколь выгоды для второго часового, если не прохлопает ушами! После громкого этого теракта на некоторых наших сотрудников-чеченцев больно смотреть. Ходят, как побитые, а на устах одно: «Что теперь будет?» Зато ничуть не приуныла русская контра: «Что будет — то и будет!» Для нас смерть Кадырова — это лишь кощунственный повод успокоиться насчет собственных заработков: зарплата, которую по прочным слухам хотели вот-вот урезать, теперь точно не упадет не на рубль. Война продолжается. Начальник нашего РОВД Тайд — старый седой полковник с громадным животом и красными пятнами на запитом лице — каждое утро лично гонит нас в город: — Очень трудно стало у нас в Грозном. Очень. Разведка ежедневно доносит об активизации противника. Поэтому, считаю правильным, каждому назначить его судьбоносное место в этом городе! Каждому указать пост, с которого ни шагу назад! Стоять, как вкопанному! Ни влево, ни вправо. Между нами свое прозвище «Тайд» начальник получил в честь знаменитого стирального порошка, который и отбеливает, и отстирывает, и чего только не делает. Единственное, что запоминалось в его выступлениях, так это ежедневные угрозы в наш адрес: — Я вас выведу на чистую воду! Я вас так ототру, что мама родная не узнает! Людей из вас сделаю вот этими руками. . Я уныло брожу по судьбоносному своему месту и не знаю, куда бежать от тоски. Грозный — великое горе солдатской моей судьбы — выводит на солнце ослепительные свои развалины. Пущенные под каток войны, сбитые с ног, растерзанные и разбитые, лежат вдоль дороги забытые людьми дома. Проросшие зеленой травою крыши светятся крупными каплями ночного дождя. В загнивших оконных рамах нет ни одного осколка стекла. Прямо передо мной стоит 31-й блокпост Приморского ОМОНа. На его гигантских, из древней рыцарской сказки воротах, болтаются рогатые буйволиные черепа — мрачная выдумка безвестного зодчего. По ту сторону улицы, в сотне метров от меня, «ловит боевиков» русский участковый Ахиллес, — добрейший великан с белой лысиной над розовыми квадратами ушей, — самый здоровый среди контры воин. Дальше стоят посты чеченцев. Не желая лезть на сырую обочину, я не ухожу с дороги. Подходит скучающий Ахиллес. Какое-то время мы стоим на бетонной полосе, пинаем мелкие камушки, и совсем не останавливаем машины. Беспрерывно чихает Ахиллес. — Будь, — желаю я ему. — Буду, — зажимает он нос. — Долго будь. — Долго буду. — Надейся, надейся. — успокаиваю я. Снялось с позиции и отмаршировало на запад утро. Поднялось в небо тяжелое солнце Кавказа. Сбежав с дороги, мы отсиживаемся под деревьями обочин на огромной газовой трубе. Сюда не доходит солнце, но из лопнувших железных швов постоянно сочится вонючий газ. Не зная, как победить этот день, мы принимаемся за обсуждение самых свежих слухов и сплетен. Самая свежая, а потому и самая невероятная, такова: в ближайшие дни все отделы милиции в Грозном разбавят кадыровцами. — Мышиная возня. — вздыхает и отворачивается в сторону Ахиллес. Я, припомнивший эту новость, совсем в нее не верю и думаю о другом. Подыхая с тоски в этом городе, я гадаю, дотяну ли до своего главного в жизни праздника: — Когда же Третья мировая?! — возмущаюсь я и уже соображаю насчет обеда. «Вы, если в милицию жрать пришли, то даже не надейтесь на трехразовое питание! У нас идет война! И те, кто сейчас думает о желудке, — это не работники, это тунеядцы и бездельники, которые ни хрена не хотят работать. » — одно из последних определений Тайда «про вечное». В полдень мы, «тунеядцы и бездельники», тремся у какого-то магазина и сбрасываемся на работенку для своих желудков. Закинув за спину автомат, и взяв в обе руки колбасу и хлеб, я подозрительно тыкаю в выбранное Ахиллесом молоко: — Дристос воскрес. — Поменьше о вечном думай. Небось, не воскреснешь. Я всегда пью и ничего. Зачем мы здесь сидим, мы не знаем и сами. На дорогу давно никто не смотрит. Боевики, война, победа — это сейчас что-то далекое от нас и, не ахти, какое важное. Я, отвернувшись от Ахиллеса, утыкаю лицо в тополь и потихоньку теряю сознание. Он наклонился к оружию и совсем не поднимает головы. За нашими спинами изредка проходят по натоптанной тропе смуглые черноволосые женщины, пробегают поджарые лохматые мальчишки. В накаленном стоячем воздухе не слышно птиц. . Уже удвоились тени. Приехавшие к вечеру участковые чеченцы, сигналят с дороги, и, при нашем подходе, с улыбкой справляются о моем самочувствии. Как мне здесь можется, после своей пожизненной «сибирской ссылки». Они всегда приезжают за нами. Ни разу не оставили, не забыли, не бросили. В отделе всех и каждого поджидает непоправимая беда. Тайд приносит клятву, что это был последний наш выход на пост: — С завтрашнего дня РОВД переходит на обычный график несения службы. Вы снова сможете нормально работать и целенаправленно раскрывать преступления. Час от часу не слаще. 13 мая 2004 года. Четверг. На утреннем разводе появляется комендантский майор Перекур. Тот самый Перекур, что на прошлой неделе так неудачно собирал нас на зачистку. Ему нужны два сотрудника для проверки районных больницах, куда кто-нибудь мог обратиться с огнестрельным ранением. По ночам в городе постреливают и, вполне запросто, что этот кто-нибудь уже «получил под шкуру». Дважды ткнув пальцем в строй, Тайд отправляет к Перекуру меня и чеченца-гаишника Хасана. За два коротких часа мы пролетаем все пять больниц, где находим лишь два темных адреса, откуда неделю назад поступал соответствующий сигнал «SOS». Перекур аккуратно списывает разведданные в блокнот и по рации «сдает» их в комендатуру. Что там будет дальше — уже не наша забота. Дело сделано, можно и на покой. Пропавший еще у первой больницы Хасан нагоняет нас уже у самой комендатуры. Он ставит на обочине свою «шестерку», открывает двери, и представляет нам двух видавших виды девиц бальзаковского возраста. Одна-то еще ничего, с тазиком пельменей пойдет, а вот вторая, как из страшной сказки про оборотней. Она порывается что-то сказать, и я тут же замечаю отсутствие передних зубов. Профессионалка! На машине чеченца мы впятером ныряем в ближайший поворот. Здесь, как и в любом другом, ни души. Лишь заросшая, провалившаяся в колее дорога. Лишь страшный парад, прибитых к земле руин. В какой-то двор мы въезжаем прямо с дороги . Отсюда не думала уходить война. Вынесены и брошены наземь ворота. Прострелянный насквозь дом давно уронил свою крышу. Подпаленные огнем стропила завалили разлетевшийся в щепки пол. К провалившемуся порогу подступают сочные яблоневые сады. Зеленые плети лиан висят на гнилых заборных столбах. Если бы нашелся талант положить на полотно и донести до других этот страшный пейзаж, мне кажется, у него к концу картины не выдержало бы сердце. Как и не хватило бы в жилах крови наполнить густые полутона теней. Но нам не до вечного. И здесь идет обычная, похожая на тысячи других, пьянка. Почему я не пью водку? Почему всегда отказываю себе в этом счастье? Потому что она воняет, прожигает горло, потому что мне хочется от нее блевать. Да мало ли. Я ненавижу водку, а если пью, то бывает это только в очень большие праздники, буквально раз-два в год, но зато всегда по свински, всегда до чертиков, всегда со страшными воспоминаниями на следующий день. У меня своя философия пьянства: Я практически не пил до девятнадцати лет. До армии стеснялся родителей, а в первый год службы стопка водки приравнивалась к собственным поминкам. И налег я на нее не раньше, чем пережил «духовский» возраст. Но, если бы я просто пил водку от радости или со скуки — это был бы не я. Мой любознательный ум постоянно мучил один и тот же вопрос: какую дозу может вынести человеческий организм и, можно ли, в этом состоянии контролировать его силой духа? Ведь должен же дух быть сильнее тела! Но я напрасно искал у товарищей ответ на убийственную эту задачку. Одни говорили про литр, более крепкие рассказывали о двух, у третьих была своя истина: «Чувствуешь, уже не до баб, — остановись!», четвертые несли что-то еще. Но никто так и не рассказал мне про дух, который должен быть сильнее любого тела. А самому мне не никак не представлялось удобного случая. И в этом были виноваты командиры, сержантские мои лычки и суровая армейская дисциплина. Но вот мы двинулись в поход! И попали совсем в иной мир. Мир, в котором пили все, не взирая на ранги и служебную дисциплину. В тот день, когда я поставил по своей теории реальный опыт, с нами, худосочной шпаной, кому не было и двадцати, пил наш гость Магомед — здоровенный, под два метра мужик, из какого-то дагестанского аула. Водка лилась рекой. Мы хлестали и хлестали стакан за стаканом, и ни разу не обошли Магомеда. Он, как и ожидалось, недолго сидел за столом, и вскоре куда-то сгинул. Но было уже не до него. . Опрокидывая очередной стакан, я вдруг понял, что перестал пьянеть. Я хватанул еще несколько и, не пошатнувшись, прошел по одной линии. Я торжествовал! Мое учение оказалось абсолютно верным! Оказалось, что вообще не бывает предела количеству выпитого спиртного. Этот предел не меряется ни литром, ни двумя, ни тремя! Я сидел в компании полных стаканов и все больше и больше разгонялся со своей теорией. «Для чего пить? — думал я, — если можно одним движением мысли вернуть себя в абсолютно трезвое состояние. Одним движением мысли! А с другой стороны, благодаря этому, можно выпить ведра, бочки спиртного! Можно вообще пить только его. » А потом мне показалось, что меня ударили по голове и стерли память. Это произошло, как раз в тот момент, когда я летел на улицу, рассказать о революционном своем открытии «всем живым». Обратно в палатку меня затащил часовой, он же собрал на нарах всю коллекцию из остальных «практикантов». В себя я пришел только в обед следующего дня, почти одновременно с Магомедом. Тому было плохо всю ночь, у него чуть не лопнула голова, его долго рвало, ему часто хотелось пить. А, как очухался, он был готов сгореть перед нами со стыда: «Ребята, вы извините. Я вчера у вас в гостях. Тошнило меня сильно, не справился. » Для нас это было чуть не оскорбление! «Магомед. Да ты что?! — В один голос выли мы. — Да у нас так и пьют! Это нормально. Еще будет, что потом вспомнить. Пулеметчика-то нашего ты перепил! Он-то самый первый свалился. » После этого случая интерес к пьянкам у меня пропал. Теперь, если я и пью, то уже не вспоминаю ни про какую силу духа. Есть же народная мудрость: нет такого молодца, что бы перепил винца. . А пиво, вино, шампанское и прочую «газировку» я не пью. Почему? Потому что я — русский человек и мыслю по-русски: чего в них толку-то, если, сколько не хлебай, не напьешься? Вот, если их с водкой. Свалив на траву хлеб и маринованные огурцы, Хасан с Перекуром неторопливо осушают бутылку водки. Обойденные нашим вниманием дамы, требуют своей доли в спиртном. Одна спрашивает меня, почему не пью. Она — не та публика, перед которой нужно объясняться, и я с ходу закрываю тему: болен, мол, неизвестной венерической болезнью, а сейчас лечусь. Мужики быстро понимают шутку и легко ухмыляются, глядя, как «зубатая» двигается от меня на безопасное расстояние. Кончилась водка и, сговорившись о прекращении рабочего дня, мы разбегаемся по своим углам: кто в РОВД, кто в комендатуру, кто по бабам. Я запираюсь в своей комнатенке на четверых человек, выпиваю вчерашний суп и, раздевшись до трусов, падаю спать. В обед меня будит, пришедший со двора Сквозняк — русский участковый, получивший свою кличку от привычки без стука раскрывать любую дверь. Он садится на табурет, кладет на колени большущий живот и участливо интересуется: — Сколько убил боевиков? Я едва отрываю от подушки лицо: — Я это. У меня патроны, как будто, холостые. Сквозняк притыкает к стене автомат, хлебает из ковша воды и, разуваясь у собственной кровати, обвиняет меня в безделье: — А у нас план: двух боевиков в день. А мы не справляемся. А знаешь из-за кого? Вот из-за таких как ты, которые, на пять минут раньше моего, в рабочее время спать ложатся. В феврале месяце по приезду сюда, в первый день, как появился я на работе, мне пришлось наблюдать утреннюю планерку своего нового начальника чеченца Тамерлана. Распухший от ярости, с севшим от постоянного крика голосом, он душил нас арканами гнева и безумия: — Проклятые бездельники! Да, чтобы сегодня, каждый участковый к вечеру задержал и обезоружил бандгруппу на своем участке! Чтобы не возвращался без пленных! Иначе пусть вообще не приходит с работы! Пусть совсем сгинет! Подобие большого беспокойства закралось тогда в мое мятежное сердце, которое рассуждало примерно так: если каждый день я буду задерживать и обезоруживать бандгруппу, то вряд ли проживу здесь и неделю. Это и то максимум, на который совсем не приходится рассчитывать. Как говорится, каждый день бой — этак и в живых не останешься. Горбившиеся по углам хмурые местные участковые, медленно стали превращаться в моем сознании в былинных чудо-богатырей. Неужели ж они так крепко, так не на шутку, воюют здесь?! Тем вечером я выставил себя на пост у ворот РОВД, где дергал за рукав возвращавшихся со службы чеченцев, и у каждого спрашивал: — Задержал бандгруппу? Бандгруппу задержал? Но те лишь посмеивались и советовали не принимать слова Тамерлана близко к сердцу. От чего я тут же сделал правильный вывод: если вся работа участкового — это захват боевиков, а на поверку — это не больше, чем слова, которые нельзя принимать близко к сердцу, то впереди у меня целый годовой праздник лени и безделья! «О! Да, я смотрю, здесь можно работать!» — сказал я тогда самому себе. Но последний чеченец, кого я спросил о бандгруппе, частично вернул меня на землю: — Какая бангруппа. Не переживай. Им, если надо будет, они сами тебя задержат. 14 мая 2004 года. Пятница. Я стою на пустом плацу и соображаю, как завершить начавшийся рабочий день. Уже, отгремев железом своих речей, пропал за воротами Тайд. Уже назначены и отправлены в город очередные наряды на зачистки и блокпосты, уже ничто не угрожает моему здоровью и нервам. Я намерен немного покрутиться во дворе, после чего исчезнуть под простынями своей кровати. Но совсем иной расклад выносит судьба. Она приносит меня в жертву заместителю начальника участковых Рамзесу Безобразному — популярнейшей личности наших унылых дней. Итак, чудовищная история одного милицейского начальника, о которой должен узнать весь мир: Рамзес появился у нас в начале марта. С невыраженной чеченской национальностью, от которой за ним остался лишь низкий хрипловатый говорок, он примчался сюда из прикаспийских калмыцких степей. Бывший «уважаемый гражданин» города Астрахани Рамзес пробрался сюда с единственной, как он однажды выразился, целью: «Поднять, наконец, с колен разрушенный город». Не знаю, когда именно он начнет поднимать с колен весь Грозный, но пока что один из его районов Рамзес имеет, как хочет. Новый командир стал самой главной нашей бедой, самым ненасытным нашим кровопийцей. Только за два месяца пребывания здесь он успел нахватать себе сразу несколько поганых кличек: Дымоход (всегда грязный), Чумаход (потому же), Карлсон (внешнее физическое сходство: толст, короткорук, коротконог) и, наконец, Рамзес (в честь одного египетского фараона, любителя строить пирамиды, чем, по прочным слухам, занимался в свое время в Калмыкии и наш герой) Безобразный, — коронная погремуха, придуманная Ахиллесом, а затем распространенная мною по всему отделу. За Безобразного Рамзес всегда негодовал, и много раз пытался выяснить, чей же поганый язык так громко нахваливает его новое имя. А однажды перед строем все-таки решил доискаться правды: — . Пусть он, если считает себя мужиком, выйдет сейчас и скажет мне: «Это я назвал тебя Безобразным!» Рамзес до того близко к сердцу принял оскорбление, что всю эту разборку и конечную свою фразу произнес по чеченски. Он ведь переживал, что, ни дай Бог, услышат и узнают о его позоре чьи-то чужие, русские, уши! (Чеченцы очень чувствительны к этому и ревностно охраняют собственное имя) Он-то, дурак, думал, что это свои так глумятся над ним. Откуда ж ему было знать. А я в это время стоял в задней шеренге и все пытался дознаться у чеченцев, чем так взбешен и обижен драгоценный мой командир. Но те лишь со смехом цыкали в мою сторону, обещая позже все объяснить. Когда ушел Рамзес, стало все ясно: — Про тебя спрашивал! Говорит: если бы мужик был, вышел! Я только отмахнулся: — Он-то все равно не мужик. И все-таки само слово «Безобразный» прилипло к нему не сколько из-за внешности, сколько из-за от отвратительного, пещерного воспитания. Толи родители его были какими-то дикими троллями, толи в детстве его украли киплинговские обезьяны, — никому точно неизвестно. Но умывался и просто мыл руки Безобразный только по большим праздникам, а потому, смердело от него, что от бездомного пса. Весь заляпанный разными темными делами, — пятно на пятне, что и пробу ставить некуда, — толстая, тупая, неуправляемая свинья, которая, как говорится, и ноги на стол, Рамзес не умел ничего, кроме, как жрать, всегда за троих, всегда за чужой счет и по нескольку раз в день, тут же, не выходя из-за стола «давать газу», плеваться, где ни попадя, сморкаться там же, мусорить вездесущим семечками, коими были всегда набиты его засаленные карманы, почесываться во всех местах большого немытого тела и, что самое главное, даже не знать работу милиции. У Рамзеса был своеобразный подход к этому делу. В его представлении органы должны были заниматься не охраной граждан и государства, а быть «крышей» над обоими! «Крышей», под которую в положенный срок все без исключения обязаны класть богатый оброк. Не было такого убогого и безродного, которого бы Рамзес не старался обездолить. Он постоянно на кого-то наговаривал, с кого-то что-то вымогал, кого-то обманывал, по прочным слухам был в свое время первым в Калмыкии взяточником. А жадность Рамзеса просто не знала границ. Не та жадность, которая гребет миллионы, а та жадность, которая не брезгует и «полтинником» — потому что тоже деньги. Известная лишь наполовину, лишенная интересных подробностей, среди нас бытовала тайная история падения Рамзеса Безобразного там в Калмыкии. Предприимчивый спекулянт и бессовестный жулик Безобразный, совсем в духе кавказских обычаев, вступив с кем-то в сговор, украл человека, калмыка, за которого после собирался потребовать выкуп. Но что-то там не сработало, что-то зло не получилось (Не Кавказ!), вмешалась прокуратура. И хоть не пришлось Рамзесу сесть на скамью подсудимых, а затем хлебнуть тюремной романтики, а все же пришлось, освободив от себя калмыцкую милицию, податься, в поисках счастья, домой на историческую родину. Сегодня на планерке у Тамерлана кто-то случайно задел тему наркомании. И, как назло, рядом случайно оказался Безобразный. И этот полный в милицейской работе пень решил дать Родине раскрытое преступление. Задумал поймать наркомана с громадным пакетом героина. Временно подрабатывающий чеченским участковым участник Куликовской битвы золотоордынский полководец Хан Мамай, подходит ко мне как раз в тот момент, когда на плац выплывает Рамзес. Уже через минуту мы втроем катимся в «Волге» Мамая по улицам Грозного. Как и где искать заветного наркомана не знает никто. Это ведь не просто так — вышел и поймал. В этом городе ничего нет, кроме руин, а, поди узнай, в какой тут из них наркоманское логово. Для начала нужна хоть какая-то агентура, хоть какой-то разговор с населением. Но сегодня это лишнее. Безобразный сидит на переднем сиденье и прямо в машине плюется семечками. Мамай, вцепившись в руль, молча бурлит от негодования, но не роняет ни слова. Рамзес — начальник и, важнее того, старше его на несколько лет, что для чеченцев, уважающих возраст, есть святой, не терпящий исключений обычай. Я, спрятавшись за спинку сиденья, чутко сплю. Рамзес занят семечками, Мамай Рамзесом, я собой . Ведется трудная работа по поиску наркоманов. Ближе к обеду что-то случается. Безобразный говорит слово «Отдел!», и отпускает нас под честное слово, что в 14.00 будем у него в кабинете. Скорее всего, он просто захотел жрать. Расстегнув нараспашку форменные кителя, мы с Мамаем сидим в маленьком летнем кафе. Здесь легко и прохладно. Разбившись о синий тент крыши, остыл и выдохся солнечный свет. Вороша листву, обходит свои владения бессменный скиталец ветер. Из настежь открытой кухни течет ароматный угольный дым. Уже ушла с заказом угловатая полная официантка. . Он пришел сюда даже не для того, чтобы убить эту идиллию, не для того, чтобы до конца испоганить наш день, а лишь для того, чтобы пожрать за счет своих подчиненных. Это ведь так просто — тоже хотеть есть. Безобразный сидит за нашим столом, и лопает за наш счет. Это мой самый омерзительный обед, который когда-либо давал Грозный. Рамзес ставит за столом целую симфонию из чавканья, бульканья, сопения и хрипа. Немытыми вонючими пальцами он лезет в солонку, затем в сахарницу, сыплет соль в сахар и наоборот. Под конец трапезы ломает у Мамая зажигалку, стреляет у кого-то сигарету, и уходит, небрежно роняя в нашу сторону: — Что-то вы долго жрете. Рамзес парень некурящий и поначалу мы долго занимали свои умы вопросом: зачем же ему сигареты, если все равно не пыхтит? А однажды увидели, как Безобразный жрет их! Отломит, скотина, полпапироски и жует, пес такой. Да, чтоб его. Оказывается, у нашего военачальника болят зубы (он не знаком с зубной щеткой и пастой) и кто-то именно так посоветовал их лечить. Рамзес ждет нас у выхода. Никакого доверия, только личный контроль! «Волга» Мамая тупо мотается по городу. Ближе к вечеру мы стоим перед РОВД и без напутствий провожаем, удаляющегося к воротам Рамзеса. — Бензина много сегодня потратил. Бак с лишним ушел. — как-то скупо, не желая делиться своей бедой, замечает Мамай. — Нет, Хан, — качаю я головой, — кровь из нас сегодня ушла, а не бензин. 15 мая 2004 года. Суббота. В Грозном идет дождь. Заняв край дороги, мы сидим в машине Мамая, ожидая колонну московского министра. Что там за министр, мы пропустили мимо ушей, и нам это без разницы. На днях прилетал Путин, и с таким же равнодушием мы выходили охранять другую дорогу. Наш пост — самый конец грязной, поделенной блокпостами улицы Сайханова. Невдалеке растет за обочиной нищий придорожный рынок, где ничего нет, кроме картошки, водки и сигарет. Дождь гонит под крышу его продавцов, и топит на лавках их плохо укрытый товар. Из мокрой, разросшейся вдоль дороги «зеленки», течет запах плесени и грибов. Напротив нас едва держатся на фундаментах прострелянные двухэтажные дома. Истрепанные останки жестокого прошлого, осыпавшиеся, давно отгулявшие страшный, небывалый свой праздник, они одиноко стоят в сгоревших дотла дворах. Они никому не нужны, эти пущенные на решето камни. Неторопливо таская из кармана сигареты, Хан предается недобрым воспоминаниям прошлого: — . В милиции здесь работал. При Дудаеве работал, пока еще терпимо было. Потом ушел. Плохо тут было, денег не было, работы вообще никакой. Зато все с оружием и, все про свободу говорят. Когда войска входили, не знал, куда идти. Правда, тяжело было понять, кого слушать. Хорошо все говорили, красиво. Эти призывы постоянные, плакаты, митинги. Везде, в газетах, на улицах, по телевиденью. На какой канал не включишь, везде одно: «Хватит прятаться за юбки своих жен! Продавайте свой скот, продавайте машину, продавайте дом — покупайте оружие! Родина в опасности! Победим или умрем!» . Ходил я туда, в эти ополчения, видал, чего они там обещали. Я трое суток на крыльце Дудаевского дворца просидел. Декабрь, холодно. Костры жгли, лепешками питались. Людей много приходило, записывались, в основном молодежь. Интересно было. Война. Будто в кино каком-то собирались сниматься. Эмиссары были. Те сразу говорили, мол, русские идут, хотят вас всех в рабство забрать, землю у вас отобрать, вообще убить. Семей, говорили, своих больше не увидите. Русские — собаки, свиньи, их надо резать всех. Оружия у нас у многих еще не было. Некоторых, кто со своим приходил, сразу куда-то отправляли. Наверное, уже туда, где бои шли. А потом нас собрали, кто безо всего, и говорят: колонна танков идет на город, сейчас все ваше ополчение бросят в бой, а там, если вы мужчины, сами оружие добудете. Вот так . Плюнул я на их джихад, собрался и к родственникам из города уехал. Потом уже понял: правильно сделал. . Дом у меня здесь был за Минуткой. Потом еще покажу. Правда, смотреть не на что, пустое место осталось, соседние некоторые уцелели. Потом, когда ваши в 96-м ушли, еще хуже стало. Все словно с ума посходили. Беспредел полный. Если не в банде, если без оружия — ты никто. Могут ограбить, избить, в заложники взять, вообще убить. Обычай кровной мести, что, мол, родственники за тебя отомстят, уже никого не пугал. Не стало никаких обычаев. Придут к тебе домой человек десять, отберут все, могут с собой забрать. Те, кого забирали, почти никто не возвращался. Кому тут мстить? Каждый уже сам в страхе жил. Вообще могли всю семью вырезать. И вырезали. Я долго не знал куда идти. На свалках кирпич с братом перебирал, чистил, на рынок вез продавать. Нефтеколодцы с ним же копал. Где-то еще что-то делал. Работы ведь опять никакой не было. Нужно было как-то и семью кормить, и защищать. В милицию снова собрался: форма, оружие — хоть что-то. Какая-то стабильность, безопасность. Пришел туда: «К себе, — говорю, — возьмете? Раньше работал». А там мне: «У Дудаева служил?» «Служил», — говорю. «Воевал?» — спрашивают. Говорю, что воевал. Последнее проверять не стали. Так поверили. РОВД наше здесь на Сайханова стояло. Однажды одного участкового ОМОН зачем-то остановил, оружие отобрал, с собой увез. Просто, по какому-то пустяшному поводу. Мы быстро собрались, пэпсы еще помогли, другие службы. На Минутке заслон выставили, и машины начали останавливать. Троих омоновцев сразу вытащили, оружие тоже отобрали, всех их у себя оставили. По рации с базой омоновской связались: пусть нашего нам вернут, тогда и мы ваших отпустим. Те приезжали, пошумели, а никуда не делись. Отдали участкового. А тот омоновец, кто на него наговорил, автомат новый 5,45 мм. ему отдал. За обиду. Чтобы никто зла не помнил. — Выходит, наши участковые побили масхадовский ОМОН? — в первый раз перебиваю я Мамая. — Не совсем участковые, но побили, — кивает он. . А потом вторая война началась. Уехал я. В Москву уехал. Не за что мне было здесь воевать. Ни за Масхадова, ни за Басаева, ни за кого-то еще. Я только в прошлом году вернулся. Не нужна она была эта война. Плохо здесь было всем. И мирным людям плохо и вообще всем. Какое-то время мы сидим молча, слушая, как с каждым порывом ветра, обрывает свои песни дождь. Поднимая фонтаны воды, проходят по дороге сплошь тонированные машины. Это не президенты, не министры, это милиционеры, пожарники, кадыровцы, это самые обычные люди. Затемненные стекла — лишний плюс, что с дороги не сразу разглядишь, кто за рулем. Не факт, что тебя остановят и, может, не факт, что убьют. За такими же стеклами ездят и боевики. — Выслугу как. Засчитали? — поворачиваюсь я к чеченцу. — Не всю, — равнодушно отвечает он. — Дудаевский стаж приняли, а вот масхадовский не хотят. Да мне все равно. — Министр уехал, — говорю я, прислушиваясь к шепоту рации. — Бесполезно, — отзывается Хан. — Еще будем стоять. Как там у них говорится, «до особого распоряжения». Никак не смолкает дождь. Еле передвигая чугунные свои ноги, шагает через город бесконечный день. От рассвета и до заката. От блокпоста и до блокпоста. Наплевав на все его несчастья, забыв о собственной безопасности, мы тайком друг от друга закрываем глаза, и так же тихо, незаметно просыпаемся. По возвращению в отдел, я засыпаю в кастрюлю гречку, сдабриваю ее тушенкой и, объевшись этой бодягой, замертво падаю на кровать. А вечером, сев у окна, глядя на дождь и на Грозный, я сочиняю стих: Сегодня в Грозном будет дождь. Я так люблю его напевы. Его тоску холодных слез, Что успокоить смогут нервы. Я снова выйду в старый двор, Отдав дождю уют казармы. И буду ждать с высоких гор С грозой идущие туманы. Я жду дождя и потому, Что чище станет вся природа, И нетерпимую жару Отпустит с улиц непогода. Сегодня в Грозном будет дождь И что загадано случится. Но знаю я, ты не придешь, Не может встречи получиться. Как знаю, что на этот дождь Тебе не нужно торопиться, И вовсе ты его не ждешь, И в Грозном дождь тебе не снится. Сегодня не было дождя, Хоть ждал его огромный город, В котором не было и дня, Что мне тобою стал бы дорог. Кто-то кричит меня со двора. Звонок из студенческого общежития Барнаула возвращает меня на землю. Не так давно я написал в ту общагу письмо своему товарищу по работе. Когда-то мы снимали там комнаты, а теперь я не знал: живет он или уже съехал. И потому, на всякий случай, поставил на конверте «При выбытии адресата вскрыть на вахте». Оказалось, что товарищ все еще там. Но письмо было вскрыто на вахте любопытными бабами. На том конце аппарата одна моя недолгая прошлогодняя пассия — мадам с обжигающими глазами на узком восточном лице. — Интересно ты пишешь. Материшься часто, — замечает она и, не совладав с истиной своей натурой, выпаливает в трубку, — Денег много, говоришь, получаешь? 16 мая 2004 года. Воскресенье. У нас нет выходных. Ни одного дня в году. Тайд одним своим приходом сюда в апреле прошлого года отменил эту вредную практику. Сегодня на общем разводе он раздает «подарки». Около тридцати выговоров и строгих выговоров схватывает личный состав. Тайд скор и щедр на наказания. Зачастую причины их пустяковы и вопиюще несправедливы. Так можно получить выговор за отсутствие на голове кепки, за отсутствие пуговицы или нарукавного шеврона, за нечищеную обувь, за двухдневную щетину. Чеченцы называют свой отдел мини-концлагерем со щадящим режимом. Утренняя планерка в кабинете участковых. Начавший с ровного, спокойного слова, Тамерлан медленно входит в свой образ. Хрипя и задыхаясь, он проверяет на прочность наши барабанные перепонки: — Сколько раз повторять?! Работайте! Вы, же бездельники! Вы, же ничего не делаете! Вот, например, участковый Толстый Бармалей (самый толстый среди участковых, любитель жидкости N2), что он сделал за пять месяцев. А. А я вам скажу: не хрена он не сделал! Бездельник! Спокойно возмущается Бармалей: — Тамерлан, я два месяца из них в отпуске был. Но для того и это не оправдание. Бармалей виновен уж в том, что просто ходит милицейской форме. Тамерлан на миг переводит дух, хлопает журналом о стол и продолжает представление: — Так. Все на захват бандгрупп! И вечером их сюда! Сюда ко мне в кабинет! А не то я на вас рапорт напишу! На полную катушку пойдете! Слышите, на полную! В аду гореть будете! В аду. Весь этот грустный концерт продолжается около получаса. За спиной Тамерлана, ничуть не обращая внимания на происходящее, Рамзес Безобразный выхлебывает из картонной пачки остатки фруктового сока и думает, где бы на халяву пожрать. Ему скучен разговор, не интересна работа, ему горе от них, они никогда его не занимали. Слишком туп. Он только там, где взятки и коррупция. Тупой, тупой, но насчет этого Безобразный никогда не промахивался. Мы и сами порой удивлялись, как он успевает почти одновременно ограбить одного, взять мзду со второго, получить куш от третьего. Всех схваченных при разборках на кирпич домов, что в последнее время стало модно в Грозном, всех доставленных с нарушением паспортного режима и просто пьяных, Безобразный вел к себе в кабинет, о чем-то долго разговаривал с ними за закрытой дверью, и после этого уже никто и никогда не видел ни каких бумаг по задержанным, ни их самих. Конечно, Рамзес никого не убивал. Это лишнее. Мертвого на деньги не тряхнешь. На двух машинах мы едем работать по накопившимся за последние дни материалам. Я с Ахиллесом и Неуловимым трясемся в невозможно ужасной, семидесятых годов, машине последнего. Мы сидим на провалившихся сиденьях, чешемся от выскакивающих из них пружин, и придерживаем руками, привязанные на проволоку двери. За нами, на белой своей «шестерке», несутся чеченцы: оба Бармалея (Толстый и Большой) и Киборг. Бармалеи — мощные, отважные ребята — отнюдь не братья, хотя почти всегда вместе. Сблизила их общая любовь к водке, которая время от времени, подбрасывает в их круг и Киборга. Однажды оба Бармалея напоролись на 56-м участке на группу боевиков. Не теки в их жилах чеченская кровь — не сносить им головы. Но на этой непонятной, жестокой и несправедливой войне, у кого-то все же сохранилось сердце. Им, не отступившим, не сложившим оружия милиционерам, был дан шанс: честный рукопашный поединок, где после победы они будут отпущены, а после проигрыша убиты. Большой Бармалей дрался с превосходящим его по росту и молодости противником. А после поединка оба милиционера напились по-черному. Мы сворачиваем с дороги, и ныряем в чахлые кусты «зеленки». Это — необходимая разминка перед началом рабочего процесса. Чеченцы с Ахиллесом через сигарету цедят из стаканов водку, я, не успевший утром закусить, то и дело таскаю у них хлеб и соленые огурцы. А между делом вслух высказываю поговорку про людей, которые наиболее активны на работе во время ее простоя. Киборг давится водкой и говорит, что это про нас. Рабочий день у нас начинается только в обед. Неуловимый заводит машину и собирает русский свой экипаж. Потянулись к своей «шестерке» остальные чеченцы. — Вы с нами или, куда по работе? — окликает их Ахиллес. — Еще не знаем, — лезет в машину Толстый Бармалей. — Всё равно в аду гореть. Оставшись втроем, мы катим на мой 20-й участок, что все еще существует где-то в трех километрах от города. Весь путь Неуловимый не перестает скулить, как ему не хочется сегодняшней ночью на пост. Это — в мой адрес. И уже не в первый раз. Но сегодня без Неуловимого на участок мне никак не попасть, а бумаги горят по всем срокам. Наконец, скрепя сердце, я даю необходимую клятву отстоять на посту. Неуловимый прикупил себе фотоаппарат и теперь, избавившись от пристальных глаз соотечественников, перед двумя русскими может себе позволить фотографироваться, где ему вздумается. Он, то и дело, вылезает из машины и щелкается на понравившемся пейзаже с автоматом наперевес. С чеченцами Неуловимый не дружит, в целом отделе у него нет ни одного товарища, его тихо игнорируют. Кто-то из местных отзывался даже о нем: «Он нам не брат». Неуловимый бесконечный трус и враль, и, как всякий трус и враль, тщательно это скрывает. Изворотливость его бесподобна. Он готов унижаться за каждый лишний час работы, которую сделают другие (Пример выше: ночной пост). Здоровый мужик за сорок лет, отец толи пятерых, толи десятерых (число это постоянно меняется) детей, боится даже людям сказать на своем 30-м участке, что он и есть их участковый. «Вы наш участковый?» «Нет, нет! Я только за него. Ваш сейчас в отпуске. Не знаю, когда выйдет». Но это можно врать ничего не знающим людям, а вот в РОВД-то обманывать уже некого. Там-то прекрасно знают, на какой земле обретается Неуловимый. А иногда и пытаются за это спросить. Пытаются спросить. Всякий раз, когда речь заходит о проблемах 30-го участка, Неуловимому становиться так плохо, что он срочно ложится на больничный. И может лежать несколько недель! До тех пор, пока про него не забудут или проблема не рассосется сама собой. А еще была у меня с Неуловимым такая история: В первое время службы в Грозном, пока нужно было присматриваться и осваиваться, я принял на вооружение действенный способ наблюдать все вещи, какими они есть на самом деле. Перед каждым начальником и поначалу даже среди своих, я частенько одевал маску дурака. Эту мою хитрость мгновенно заметил Аскольд — бывший зам Тамерлана — проницательный и умный чеченец. Один на один он сделал мне замечание: — Маску свою снимай. — Иногда только одеваю, — оправдался я. Быстро разобравшийся с помощью этой уловки, кто есть кто, я вновь сделался самим собой, а маску оставил только для своих недругов — для большущего и знатного начальства. Но я почему-то я так и не смог выключить дурака перед Неуловимым. Не смог снять свою маску. Потому что иначе не находил с ним общего языка. Но я переиграл. Неуловимый стал невероятно настойчиво обращать меня в ислам. Вести ежедневную пропаганду и обещать уже практически открытую дорогу в рай. Когда я говорил, что атеист и плевал вообще на всех богов, это подбавляло ему еще большего задора. Уже начались разговоры про какого-то знакомого хирурга — специалиста по обрезаниям. Про накрытый по поводу этого события стол. Я сначала просто не понимал этой тупой настойчивости, пока не рассказал про нее кому-то из чеченцев. Тот только покачал головой, а затем пояснил: — Не ему, кто не читает молитв, и каждый день пьет водку, вести разговоры о Боге. Если он не остановиться — не видать ему рая. А что до принятия веры, то это только за тем, чтобы пустить пыль в глаза остальным: мол, не кто-нибудь, а он Неуловимый, кого мы не чтим за истинного мусульманина, обратил русского в ислам. А ты, Ангара, если хочешь узнать о Боге, пообщайся с другими. — Нет, — сказал тогда я начистоту, — я не хочу знать о Боге. — Значит, еще не пришло твое время, — попрощался со мной чеченец. Это было еще в марте. И Неуловимого я отшил на следующий день: — Ты меня убедил. Креститься я на Пасху иду. Но сам никуда не пошел. Наверное, потому, что прав был чеченец: еще не пришло моё время. 20-й участок. В первом же дворе нас приглашают к столу. Не зная, что ответить, я ищу глазами Неуловимого: как быть со временем? Тот выпадывает из салона и натягивает на остекленевшие глаза кепку. — Обидятся, — говорит он. — Надо идти. Хозяин подливает нам чаю, угощает кислым домашним сыром и сладким ватрушками. Не тем, чего ждал Неуловимый. — Когда еще придешь? — спрашивает меня чеченец перед уходом. Посчитав, что впереди еще целый 2004-й год, я даю обещание: — До зимы буду. В следующем адресе Неуловимый уже наотрез отказывается от угощений и лелеет мечту поскорее убраться с опасных мест. Собрав все объяснения, я тороплю товарищей в отдел. Но те, желая продолжения банкета, совсем не спешат к дому и, по инициативе Ахиллеса, катаются по зеленке 12-го участка, где сегодня еще не было сделано должного количества фотографий. От голода у меня начинают сворачиваться в узел кишки. Я начинаю врать про обязательное дневное построение, про наказ Тамерлана явиться ему на глаза, про что-то еще. Уж чего-чего, а врать насчет работы я умею, люблю и неустанно в этом тренируюсь. В 16.00 часов меня высаживают у ворот КПП и, не оглядываясь на товарищей, один из которых мне вовсе не товарищ, я сломя голову несусь в местное, через дорогу, кафе. Еще через два часа я, Ахиллес и чеченцы: международный террорист Усама Бен Ладен с Воином Шахидом, предстаем перед ясными очами майора Рэгса, — заместителя Тайда, начальника МОБ (Милиция общественной безопасности) — который принимается спрашивать с нас за проделанную работу. Итак. Еще один горе-командир — Рэгс: двухметровый оболтус, законченный болван и видавший виды трус. Последнее его качество столь велико, что его берет икота только от эха взрыва или звука стрельбы. Он даже немедленно прекращает на нас орать и начинает лебезить. Почему? Не знаю. Наверное, боится, что это очередной штурм столицы, а мы запросто выдадим его боевикам. Я бы не пожалел. Рэгс поставлен рулить самой большой службой отдела, но кроме вреда ничего в нее не принес. В этом деле — нести людям вред — он где-то пересекается с Рамзесом Безобразным. Работы Рэгс никогда не знал, всегда прятался от нее, руководить никогда не умел, только через крик, боялся любой ответственности. Но если дать ему порулить всем отделом — уведет на Голгофу! Потому что тщеславен и тяготиться ролью второго человека. Как он попал на блатную эту должность, точно никому не известно. Поговаривают, по каким-то большим связям в Южном Федеральном округе. Надо отдать должное Тайду, что, то и дело, осаждает Рэгса в любых начинаниях и, кроме как командования на разводе: «Равняйсь! Смирно!», не дает безумцу ни одного шанса. Интересно, а для чего вообще нужен такой начальник? А вот для чего: Рэгс, который является первым замом Тайда, принимает на себя абсолютно все удары, направленные на Тайда и наш РОВД. Он не пропускает ни одного совещания в республиканском МВД, постоянно мотается в Пыльный (Ханкала), где держит ответ за любую беду, случившуюся в районе. И ничего оттуда не выносит, кроме больной головы и кучи дисциплинарных взысканий. И как от таких судьбоносных ударов у него еще не заглохло сердце, остается только гадать. Сейчас Рэгс пытается выведать все то, чем сегодня занимались участковые. Я, давно научившийся управляться с таким видом начальства, достаю из кармана лапшу быстрого приготовления, и неторопливо развешиваю ее на ушах командира. Что мы только сегодня не делали. Какие мы подвиги сегодня не совершили. Даже установили место, где последние дни в это самое время собираются на совет боевики. А тем, кто не верит, можем показать, подвезти, если что (Рэгса прошибает холодный пот). Закончился вечерний развод и Рамзес Безобразный собирает нас в кабинете на обязательное и бестолковое совещание. Через пять минут, по щучьему его велению, мы идем на самостийный, выросший за сто пятьдесят метров от отдела, рынок 8-го Марта. Вечернее солнце, теплое и мягкое, обматывает землю розовыми бинтами заката. К севшим вдоль дороги ларькам и киоскам, подтекают густые тени каштанов, заборов и руин. Древний и мечтательный, как Великий шелковый путь, встает перед нами черноокий базар Востока — золотая гавань изобилия среди океана горя и нищеты. Наша задача проста и обыденна: найти торговцев нелегальной водкой, склеить на них административный протокол, а водку изъять. Но уж больно тяжела наша поступь, и слишком ясно горят на головах золотые огни кокард. На рынке остается всего один киоск, где женщина в последний момент пытается замести свои следы. Два товарища, кавказцы-контрактники, Трутень и стареющий Рафинад, заходят к замешкавшейся хозяйке и составляют на нее протокол. Мы нелепо торчим между торговых рядов и просто ждем, когда сгинет отсюда Рамзес. Составление протоколов никого не интересует, это никчемная бумажная работа. Если они и дойдут до мирового судьи, не факт, что кто-то заплатит, выписанный им штраф. В этом полувоенном бардаке Грозного и так полно других важных дел. От клятвы своей я отступил и на пост за Неуловимого так и не вышел. На разводе он, как обожравшийся водки, был вообще объявлен «временно пропавшим без вести». Вернувшись с рынка я застаю в комнате «синего», как антифриз, контра Ару — следователя с берегов великой русской реки Волги. Он щелкает затвором АКМ и поворачивает во все углы, прыгающий в пьяных руках ствол. — Автомат тебе зачем? — Проверить надо как-нибудь, пристрелять. — Спал бы лучше. Ара со дня на день ждет нападения на нашу комнату боевиков. Поэтому несколько месяцев назад он вбил в стену над своей кроватью три здоровенных гвоздя и, повесив на них автомат, стал спать куда тревожнее, чем раньше. Еще, кроме автомата, у него под подушкой проводит каждую ночь взведенный пистолет Макарова. А мы — остальные обитатели: я, Сквозняк и оперуполномоченный капитан Павлин — каждый вечер только и рассказываем друг другу о том, как при неожиданном нападении боевиков на какой-нибудь чеченский отдел, никто даже не успел пикнуть; все были застрелены еще в кроватях. В такие ночи следователь спит, положив автомат у кровати, с рукой на спусковом крючке. А под кроватью всегда хранится бронежилет и тяжелая каска «Сфера», без которых Ару крюком не утянешь ни на один выезд. И над которыми постоянно смеются все русские и чеченцы. 17 мая 2004 года. Понедельник. С утра я на сутки заступаю в следственно-оперативную группу (СОГ). Первый выезд на автовокзал, где на 29-м блокпосту Новосибирский ОМОН задержал машину с перебитыми номерами двигателя. Машина краденая. Водитель, худой молодой чеченец, пожимает плечами, говорит, что машину дал какой-то знакомый, а ему его знакомый, где оба они он не знает, показывает какую-то липовую доверенность и вообще не сильно намерен общаться. Доказать что-то здесь невозможно. Хозяин давно убит, давно куда-нибудь бежал, или же ему давно не до машины. Концов не найдешь. Мы забираем транспорт с собой. В отделе гаишник, не понявший шутку Павлина, напрасно подкладывает задержанному бланк явки с повинной. Второй выезд уже вечером. Солдаты нашли за забором воинской части схрон с боеприпасами: четыре гранаты да несколько патронов разных калибров. Всё насквозь проржавевшее, рассыпающееся и давно непригодное к войне. Армейский капитан, коротко и с улыбкой, передает мне историю обнаружения схрона: — Бойцы наши ночью на территорию соседнего полка мусор вывалили. А те сегодня не поленились, собрали его, да обратно к нам потащили. Поймал я их, да и заставил закапывать, докуда донесли. Под пень какой-то рыть начали, ну, и нашли, чего нашли. Мы вызываем по рации «специалистов». Тонкие ценители тяжелого рока, со сбитым слухом и музыкальными пальцами, появляются они, — ветхие разрушители незыблемых колоссов, — «зеленые» саперы комендатуры. Не дошагавшие до двадцатилетия мальчишки, обмотанные гибкими проводами, с полными карманами тротила, мастерят под пнем взрывчатку, приматывают к ней гранаты и сваливают рядом кучу патронов. Они отбегают за первую развалину, где с удовольствием прокручивает машинку детонатора. Пень подлетает на воздух и, выплюнув из-под себя оторванные щупальца корней, сваливается в воронку, весь в копоти и дыму. У ворот РОВД нас встречают оба Бармалея. Оба здоровенные, оба красные от жары, оба навеселе. Они только что переступили путь мелкому, едва им до пояса, Китайцу Ку Киш Ваму — старшине тыловой службе — и, в шутку, взяв того за ухо, спрашивают, почему на рынке 8 Марта давно не появлялся свежий сыр. То, что старшина вороват и обеспечивает нашим пайком рыночные прилавки — ни для кого не тайна. Ку Киш Вам пытается вырваться из бармалеевских лап и тыкает пальцем в Толстого: — Да на такое пузо, как у тебя, сырной фабрики не найти! — Ты говори, говори. — крутит ему ухо Большой и кивает на тезку, — Он сейчас на тебя насерет — только к Новому Году выберешься. 18 мая 2004 года. Вторник. Инженерная разведка дорог. Водитель СОГ увозит меня в комендатуру. Мы опаздываем и нагоняем саперов лишь у огромного кладбища Минутки, у расстрелянных в пыль развалин. Минутка — древняя, как сама земля, площадь в центре района. Древняя, как земля, коснешься ее рукой — в прах рассыпается. Что было здесь, на этой Минутке, не отснять ни в каком «Чистилище», не выдержать ни каким нервам, не выслушать ни одним ушам. В сияющих лучах восхода встают белоснежные ее руины — битые в щепки гробы, полные не отпетых покойных душ. В этом кровавом ристалище было не до похорон, не до отпеваний, было не до жалости и, не до слез. И все, кто смог убраться отсюда живыми, до сих пор не верят в этот обман. . Они никуда не убрались, не бежали, не спрятались от своей Минутки. Все они остались здесь. И мертвые, и живые. Мертвые не могут встать из заваленных своих подвалов, чтобы уйти. А живых каждый раз возвращает сюда ночной кошмар. Выжившие ветераны девяностых! У вас всегда одно место встречи с вашими павшими — белоснежные руины Минутки. Вас всегда везет сюда один и тот же транспорт — белый пароход прошлого. Белый пароход вашей юности, полный черных ее воспоминаний. . Утренний марш инженерной разведки. Голодные бездомные псы перебегают безлюдную нашу дорогу. Мы идем по мертвым, уродливым улицам. Распотрошенные до фундаментов дома едва держат остатки прострелянных стен. Сразу за обочинами, сразу за зеленой травой, стоят черные, в многолетней грязи здания — громадный город, на который не хватает глаз. Вдоль дороги ничего нет. Только сплющенные, раскатанные на весь двор глинобитные хибары, только кривые, разнесенные до первых этажей «высотки». Здесь везде погуляла смерть. Всякий раз мы ходим сюда только затем, чтобы потрясти свое сознание. Чтобы снова увидеть и вновь не поверить, на что способно людское безумие. Утренний марш разведки. Безусая солдатня шуршит в обочинах своими импровизированными «миноискателями» — железными, посаженными на дерево шипами. Прошла ночь, и никто не знает, оставила ли она на дороге злобные свои подарки — начиненные железом фугасы, танковые и пехотные мины. У них век от века одно место: на деревьях, в надорванных фонарных столбах, под бытовым городским мусором, под крышами стоящих у дороги домов, в лужах, ямах и кочках. Это удача — увидеть фугас. И неудача — его услышать. Потому что мало, кому после еще пригодились глаза. В отдел я возвращаюсь до развода и незаметно проскакиваю в кубрик, где, проснувшиеся Ара, Сквозняк и Павлин уже кроют матом начинающийся рабочий день. И только у меня нет к нему никаких дел. Поход с бойцами комендатуры — одно из моих ухищрений, которое позволяет не переживать о какой-то там работе, и потом бессовестно врать о затянувшейся разведке. Главное — не попасть на развод. А там, в общей дневной суете, твое имя забудут и уже не вспомнят до самого вечернего построения. Я просыпаюсь только к обеду. На ноги меня поднимает, пыхтящий у порога Сквозняк. С него градом катится пот, и ему едва хватает силы дышать. Там за окном сейчас дневное невыносимое пекло. — Что нового? — отрываю я Сквозняка от бака с водой. Тот вытирает усы и передает устаревшие новости: — В аду гореть будешь! — А. Видно, Тамерлан опять белены объелся. — не особо переживаю я за загробное свое существование. Интересный человек, Тамерлан. Орет на нас каждый день, обзывает бездельниками, пьяными ловит, грозит, а ведь еще ни одного рапорта на своих подчиненных не написал. Никого из нас не заложил. «У нас, — говорит, — план МВД есть: каждый участковый обязан раз в месяц задержать либо крупного международного террориста, либо захудалую чеченскую банду. А те, кто не может, не хочет, боится — будет гореть в аду. » Сегодня участковые работают по отдельной задаче: поимка на своем участке Шамиля Басаева. Набрав в желудок вчерашнего супа, Сквозняк вновь уходит за басаевским скальпом, а я даже не поднимаюсь с кровати. Обо мне не вспомнят до развода. Вечером в соседнем кубрике собирается на совещание немногословная и деловая братва из конты. Немногословная, пока не началось. А уж деловая. Выпив первый литр и подойдя ко второму, поднялся на ноги оперуполномоченный майор Ветеран — участник всех локальных войн и вооруженных конфликтов. Его войну было не объять и не измерить. Ветеран так любил присесть на ухо, что становилось непонятно, с какой именно битвы на земле началась беспутная его жизнь, толи с Даманского, толи еще с Отечественной. А про Афганистан и гражданские войны 90-х никто даже не спрашивал. Только один контр Шухер, при каждом поднятии Ветераном наполненного стакана, быстро, пока тот не ляпнул какой-нибудь героический тост, крякал со своего места: «Ну! За тех, кто в Персидском заливе. » Ветеран берет слово: — Да, они, что думают, я тут только пить умею. Завозился Шухер: — Вот-вот! Это они и думают! Обиженный майор убирает подальше стакан: — Сейчас я иду в засаду на боевиков. На всю ночь. И мы посмотрим утром, кто здесь что умеет. Ветеран с молчаливого согласия водителя-контра Удава (тот просто сидел рядом, молчал, как мумия, и поднимал только правую руку и, то лишь, когда в нее вставляли стакан) угнал УАЗик уголовного розыска и помчал его к ПВРу (Пункт Временного Размещения беженцев) — сотня деревянных домишек в чистом поле на краю нашего района. По проверенным данным — одно из мест культурного отдыха грозненских боевиков, на покой которых и собрался нынче посягнуть Ветеран. Но, кроме боевиков, на ПВРе присутствуют еще и десяток вооруженных чеченцев местной охраны. Но для такого бывалого воина — это не показатель. «Рыпнутся — покалечу!», — пообещал Ветеран, схватил ключи от машины и сгинул. Неизвестно, что именно там произошло, но уже через полчаса Ветеран под конвоем нашего начальства был доставлен без оружия домой. А еще через пять минут он уже ехал «дышать в трубу» в центральную больницу. Вчера в городе на фугасе подорвали машину одного из отрядов русского ОМОНа. Три человека ранено. Сегодня утром на фугасе подорвали инженерную разведку Урус-Мартана, затем обстреляли. По разным слухам погибло от семи до одиннадцати человек. 19 мая 2004 года. Среда. Рамзес Безобразный верен навязчивой своей идее уничтожить в Чечне всю наркомафию. И он знает только один способ это проделать: отдать подчиненному такой приказ. Сегодняшним борцом с наркоманами становлюсь я. Рамзес даже не вникает в суть дела и на мой вопрос «Где будем искать?», только хрипит и возмущается: «У тебя за забором целая Республика!» Кстати, здесь довольно легко раскрывается такое преступление. Потому что произвол, анархия и бардак. Схема очень проста: «человек (часто случайный бомж или пьяница) + наркотик (конопля, редко героин) + два понятых = преступление». И, если в России еще соблюдаются какие-то негласные устои, и первого встречного не тащат в милицию с брошенной в карман дозой (Часто это проделывается с настоящими наркоманами, что при задержании успели сбросить наркотик, а затем им пришлось сунуть его обратно. Реже с ворами, грабителями, разбойниками, которым не хватает доказательств для срока. Это практика — ни для кого не секрет. Как там у Высоцкого: «Вор должен сидеть в тюрьме!»), то в Чечне никто и не пытается усложнять себе работу. Здесь, если есть человек, будет и преступление. Так недавно, вышедшие на охоту за наркоманами Бармалеи, напоили водкой какого-то случайного знакомого, а затем толкнули ему в карман нужную дозу. Человек не сел на нары только благодаря тому, что оформлял его благоразумный участковый Хрон, который, понимая, чем пахнет обнаружение подлога, втихаря вскрыл, предназначенный на экспертизу пакет и заменил коноплю на насвай. Я даже не собираюсь ни в какой наркоманский поход и, на всякий случай, напрашиваюсь у дежурного в СОГ. На каком-то блокпосту ОМОН остановил контрабандный груз нефтеконденсата. По ошибке они звонят в наш отдел. Дежурный Капитан-Кипеж, что привык сначала действовать, а затем думать, даже не уточняет район. Мы безнадежно колесим по проспекту Ленина. Теплые мягкие сумерки двигаются с разбомбленных мостовых. Мимо нас плывут вдоль дороги, отходящие во мрак дома. Мы даже не смотрим, что за номера лепятся на их стенах. Их нет уже много лет. Водитель наугад ведет УАЗик к очередному перекрестку, на каждом из которых нас встречает только уродливое месиво из бетона, земли и обугленных досок. Но Кипеж уже понял ошибку и командует отбой. Капитан-Кипеж — стареющий майор чеченец, для которого не писаны никакие законы службы, которого запросто можно увидеть во время дежурства в любой точке города, — неумело извиняется перед нами по возвращению в отдел. Неумело извиняется и тут же захлопывает за собой калитку. Где-то за рынком 8-го Марта живет его воздыхательница, к которой безумный Капитан нарезает ноги каждую свою смену. Что у них там за отношения — нам нет никакого дела. Но однажды из кармана милицейского плаща Кипежа его помощник, вместо ключей, вытащил пластмассовый фаллос, аккуратно завернутый в шкуру от банана. А так как последний совсем не ценил капитанской дружбы, то тут же разболтал о своей находке всему отделу. С тех пор, при появлении в отделе Кипежа, чеченцы, ничуть не стесняясь возраста своего земляка, распевают куплет из популярного радиохита: «Бананы, кокосы, апельсиновый рай. » Человек заполошный и пугливый, но не трус, безответственный, но с доброй душой, что часто встречается у людей с такими пороками, больше всего в жизни Кипеж боялся дня своего дежурства. Неудачная его судьба по нескольку раз за смену раскладывала нам какой-нибудь незавидный пасьянс. В эти дежурные сутки на отдел всегда сваливались сто бед и разных несчастий, что, как магнитом притягивал к себе Капитан. Он был дежурным по РОВД 7-го марта 1996-го, в дни жестокого и неудачного штурма дудаевцами чеченской столицы. «Это из-за него пришли в Грозный боевики», — мрачно шутили чеченцы. Он был дежурным и 6-го августа того же года, в еще более жестокие дни удачного штурма. Когда, заявившиеся в РОВД бандиты, под дулами автоматов потребовали у него ключи от комнаты хранения оружия, Кипеж, до конца не сомневавшийся в своей правоте, кричал им в лицо: «Не отдам! Не имеете права!» Боевики ключи отобрали, а Кипежа пнули за ворота на все четыре стороны. Помнящие об этом случае местные милиционеры, кто остался жив, провернули однажды с Капитаном жестокую шутку: втихаря протащив в дежурку магнитофон с динамиками помощнее, они упрятали его на пол за открытую нараспашку дверь, а после, так же незаметно, щелкнули кнопкой «воспроизведения» и скрылись из кабинета. Когда в комнате заревели вертолетные двигателя, треснули выстрелы, и грубый голос завопил «Аллах акбар. «, перед окном нарочно мелькнула пара чеченцев, ретиво передергивавших затворы. Они еще успели заметить, как сдуло от телефона Кипежа и, как он рикошетил по маленькому кабинету. Другие авторы шутки, высунувшиеся поглядеть на ее окончание, Капитана уже не нашли. Кипеж лежал под кроватью, а за дверью все стрелял и требовал вертолетной поддержки старенький магнитофон. 20 мая 2004 года. Четверг. Утро несет меня на инженерную разведку. Обгоревшие городские улицы полны пустоты и предрассветной прохлады. Ослабев, потеряв свои силы, отступает в подвалы ночная тьма. . Если бы многим из нас предложили поменять Грозный на другой, еще живой город, то вряд ли бы кто-то добился положительного ответа. Потому что единственное чувство, что имеет цену для нас — это тоска. Потому что мы уже не способны без нее жить. И никакой город мира не способен заменить нам Грозный. Мы так любим бродить по этому дому, где после грабежа не осталось ни одной нужной вещи. Где нет ничего, кроме голых стен с выбитыми рамами окон. Мы не можем жить без этого города, и потому так спешим, так торопимся к тем ночным патрулям, зачисткам и блокпостам, которыми полон Грозный. Мы любим их какой-то особой, тоскливой любовью, любим потому, что все они приближают конец этого похода. Но мы — люди с больным сознанием. И в слово «конец», вкладываем два понятия: смерть и возвращение домой. Два огромных по своей разнице исхода, но, впрочем, ничем не отличающихся друг от друга. Потому что каждый знает, что за возвращением домой стоит страшный призрак обратной дороги — новое возвращение сюда. Возвращение за возвращением. А в конечном итоге одно: смерть. Круг замкнулся. «Когда же смерть?» — думаю я, не надеясь, что выберусь из Грозного. Проходит день. Еще один из тысячи других. День, в котором я не сделал ничего хорошего и не сотворил ничего плохого. Который я полностью проспал. Вечером, специально для меня, во дворе ставится уже надоевшая пьеса «Раздайся стон! Разлейся плачь!», с примелькавшимся в ней актером. Вокруг меня кругами бродит Неуловимый и, в который раз, рассказывает про оставленных дома детей, про старые свои почки, которые, вместе с камнями, вот-вот выйдут из организма. Эта пластинка включается каждый раз, когда участковый не хочет ночью дежурить в СОГе. — Я же простужусь! Здесь же кругом сквозняки! — лезет Неуловимый со своими жалобами. — Мы же должны помогать друг другу, — идет он еще дальше. Я, мечтая поскорее от него избавиться, слушаю вполуха и не совсем понимаю последнее. — Кто мы? Неуловимый сражает меня наповал: — Ну, мы. Чеченцы и русские. Не найдя никаких доводов против этой философии, и, пропитавшись еще большим презрением к участковому, я даю добро на ночную смену. Заходит солнце, и мы выезжаем на квартирную кражу. Похищен телевизор, десять тысяч рублей и золотые часы. Пожилой чеченец, хозяин обкраденного дома, дает мне небольшое, на пол листа, объяснение. «А чего там рассказывать? — говорит он. — Я жизнь прожил. Не верю в удачу. Только в случай. Потерянного уже не вернешь». Где-то в прихожей возится со своим чемоданом эксперт-криминалист, ушел искать несуществующих соседей опер, ходит по квартире и малюет план-схему следователь. А мы вдвоем пьем за столом горячий душистый чай. Чеченец с антипатией рассказывает о погибшем президенте Кадырове. Ничего светлого не видел он в его правление, и ничего доброго, по его мнению, не увидит при следующем чеченском президенте. — Так ведь? — спрашивает он меня. Но я еще не участвую в разговоре. — Что скажешь, участковый? — вновь произносит он. — Когда у нас будет русский президент? «Ну, старик, поставил меня в тупик! Когда будет русский. » — думаю я, и неожиданно брякаю в ответ: — Как вообще после двух войн. — я сомневаюсь секунду, говорить или не говорить, но все же, произношу — власть вам оставили? Чеченец смотрит мне прямо в глаза и делает верную поправку: — Не нам. — показывает он на себя пальцем и, поднимает его вверх — им. Им, бандитам, оставили. 21 мая 2004 года. Пятница. Ночью застает меня на посту одного. Большой Бармалей, что должен был, как и Неуловимый, бессонно здесь бдить, отпросился у дежурного домой, рассказав точь в точь такую же историю с одинокими, оставшимися дома детьми. И, если Неуловимый лишь иногда спрыгивал с этого крючка, — ночного караула, — то Бармалей, на моей памяти, ни разу за него не цеплялся. Этот хитрый лис, когда бы не оставался охранять отдел, никогда в нем не оставался. Под конец смены на крыльце появляется дежурный Лом. Это он отпустил второго участкового и всё то время, пока я бродил под окном, Лом мучился слабыми нападками совести, пока, наконец, последняя не выгнала его во двор. — Этот Бармалей. он человек такой. — подбирает он необидные для земляка слова, — не всегда работает. Однако мне все равно. Эту истину я понял давно. Меня больше интересует сам Лом, как он сюда попал, совсем под полтинник лет. — Люди кончились, — лаконично поясняет чеченец. — Война всех разогнала. Ко мне домой пришли, говорят: «При Советском Союзе в милиции работал, сможешь и теперь. Приходи». Я и думал недолго. Пенсия-то — гроши. — Так то — Советский Союз, — вздыхаю я. — Сейчас время другое. — Другое, — соглашается Лом. — Раньше в людях совесть жила. А сейчас и позором никого не возьмешь. Утро в кабинете участковых: — Бездельники. Бездельники. Завтра спецоперация! Смотрите не завалите, как всегда! А то снова будут говорить, что участковые спецоперацию завалили. — беснуется в рабочем своем кресле Тамерлан И все в таком духе около 30-40 минут, без остановки, без перерыва на глоток воды. Однако здесь наш начальник не прав. Такого рода спецоперация, что замышляется на завтрашний день — дело целиком ОМОНов, ГРУ и ФСБ. Незначительная роль в ней отводится Временным отделам, воинским частям и комендатурам, — эти работают на прикрытие. И совсем ничтожен вклад в операцию каких-то там участковых — этих простолюдинов, смердов, холопов местного РОВД. Ну, кто мы такие, чтобы завалить общевойсковую операцию. Спрятав от Тамерлана глаза, мы незаметно хихикаем и уже сами раздуваем поднятую им тему: «Слово о том, как участковые проиграли чеченскую войну». К финалу речи, который всегда совпадает с полной пропажей голоса, начальник хрипит про какие-то там преступления, и ищет, кого бы отправить в наряд на 31-й блокпост Приморского СОМа (Сводный Отряд Милиции). Под общий шумок пытается захлопнуть за собой дверь контр Трутень — лукавый иезуит и первый сачок на селе. Трутень ленив до работы больше любого из нас, и имеет нехорошую привычку выезжать в рай на спинах товарищей. Мы-то (Чего уж темнить! Всех планов все равно не сделаешь!), тоже не ахти, какие трудолюбцы, но принимаем свою беду на собственный горб. Стрелы не переводим; можно и в ответ поймать. А вот хитрый и скользкий Трутень при дележе любой работы как-то всегда остается последним, на него всегда ее не хватает. Это давно заметил и Тамерлан. Он вовремя выкрикивает вслед участковому: — Иди сразу в ГАИ! Тебя уже ждут! Однако Трутень никуда не пошел, а, проехав по ушам Рамзесу, что сегодня последний день, когда можно бескровно списать, залежавшиеся у него материалы КУС, выпросил у того себе подмену на два часа. Чуть позже, замешкавшись во дворе, я и становлюсь той самой подменой. На 31-м блокпосту, куда меня добросили местные пэпсы, только два русских омоновца, наш гаишник Хасан и никакого Трутня. Последний, уроженец Кабардино-Балкарии, угнал домой сажать картошку. Нездешнее пекло стоит над сунженским Сталинградом. Набравшись жарой, закипают зловонием разлагающиеся трупы домов. Дух мертвечины и теплой гнилой селедки ползет из них. По небу бродяжит белое, как снег, солнце. На блокпосту нечем дышать. С дороги сюда идут и идут тяжелые завесы пыли. И мы уже изменили свой образ. Пропали золотые звезды погон, почернела от пота спина, посыпался желтый песок из красных воспаленных глаз. Раскис и поплыл под ногами темный неровный асфальт. Я через минуту бегаю на обочину остужать раскаленные подошвы бот. — Это — весна, — оборачивается ко мне Хасан. — Чтобы понять, что такое «жарко», нужно дождаться августа. Сильный здесь месяц. Невыносимый. Омоновцы меняются через каждые два часа. У нас таких резервов нет. Мы выдерживаем три их смены и сваливаемся у пулеметного гнезда блока. Злые и грязные. — Там попить можно. — косясь на чеченца, указывает мне снайпер в сторону ПВД. «Там можно поесть, умыться, выспаться. » — вот что не договаривает боец. Я слышу это без слов. Но это только для меня. Чеченца туда не пустят — это непреложный закон всех блокпостов. Потому что блок — это родной дом. А чеченцы — враги. Так было вчера, так есть и сегодня. А, если уже не враги, то еще не друзья. Хасан знает это и, сидя на старом мешке, безразлично закрывает глаза. Я валяюсь там же в углу, и мотаю головой русскому: — Поедем уже скоро. К разводу мы возвращаемся в отдел. Перед шлагбаумом, согнувшись в три погибели, неохотно ковыряются в земле саперы комендатуры. Ищут фугас. Опера уголовного розыска притащили в отдел очередной трофей — свежую видеозапись с отходящей от КПП машиной Тайда, где чьей-то голос за кадром командует: «Всё, выезжает! Давай, жми! Давай. Что, не взрывается. Почему не взрывается. Еще раз. » Но саперы зря портят дорогу. Здесь ничего нет. Может, обычная провокация. В прошлом апреле на этом месте погиб прежний начальник нашего РОВД. Его машина взлетела на воздух, едва наехав на, расположенный посредине дороги канализационный люк. Той ночью боевики установили в колодце фугас. Установили под самым носом у наряда КПП, всего в пяти метрах от их поста. Изначально ловившие крупную рыбу, они подарили жизнь спящим двум часовым. 22 мая 2004 года. Суббота. Тревога в отделе. Очередная, бестолковая, никому не нужная. Каждая заночевавшая здесь власть боится, что однажды измотавшиеся сотрудники просто не выйдут на построение, а потому всем методам поставить нас на ноги, она предпочитают тревогу. Время 05.00 утра. На плацу выстраивается жиденькая шеренга контры, сбоку от которой лепятся несколько местных — ночное усиление и СОГ. Едва ступив на асфальт, мы уже лезем в маленький служебный автобус — разбитое, прострелянное, изношенное корыто — наглядное свидетельство нашей нищеты. . Из белого утреннего тумана встает железнодорожный вокзал Грозного. Молчаливый и строгий. Оцепив то, что осталось от трех городских улиц, мы приступаем к ковырянию в отбросах невероятной этой свалки. Побирающиеся калеки — расчлененные, в лохмотьях ржавого железа пятиэтажки — сидят у дорог. На них не достало огня. Их так и оставили на этой земле — не схороненных, обезображенных покойников, которым не хватило могил. Не каждый подъезд начинается крыльцом, и заканчивается чердаком. В иных лестничные пролеты лежат друг на друге и венчаются крышей. А где и вовсе дом поделен сразу на несколько частей. Была одна пятиэтажка, а — потрудилась Армия — и вышло три-четыре, цепляющихся за воздух башни. Но и в них живут. Живут, рожают детей, думают увидеть старость. Русских давно нет — война вывела начисто. Одни чеченцы. Мы минуем пустые квартиры — огромные помойные ниши, где много лет растут грибы, плесень и человеческие отходы. Почти нигде нет дверей. Даже в редких жилых комнатушках нам загораживают проход ржавые железные листы. Везде пахнет мочой и сыростью. Потревоженные нами люди, выносят свои паспорта и услужливо освобождают проход в жилище, куда мы бросаем беглый свой взгляд. Смотреть особо не на что: на полу пылятся захоженные паласы, на стенах висит небогатая одежда, по потолку ползут широкие, в ладонь шириной, трещины. Давно нет электричества, канализации и воды. Здесь не живут, так, цепляются за жизнь, те, кому некуда больше податься. А это — половина Республики. Я ковыряюсь автоматным стволом в какой-то грязной бесформенной массе. В эту берлогу едва проникает свет, и я буксую на чьей-то спине. «Выходим!» — командую я, совсем задыхаясь от смрада. Из маленькой захламленной комнаты выползают оборванные, заросшие диким волосом, мужики с кирпично-красными лицами. Первые сегодняшние пленные. Они виновато смотрят на нас и кашляют простуженными легкими. Ни у кого из четверых нет паспортов. Но нас не подводят глаза. Это не чеченцы. С трудом выясняем: строители по найму, молдаване. Я припоминаю и рассказываю собравшимся, подоспевший к случаю анекдот: «Фашист бегает по концлагерю. Забегает в один барак, в другой и везде спрашивает: — Молдаван нету? Везде ему отвечают: — Нет, у нас нету. Может в другом бараке. Наконец, в одном фрицу говорят: — Да только что в камеру сжигать повели. Тот добегает до камеры в самую последнюю минуту. Уже закрывается дверь. Фриц просовывает в щель ногу и кричит: — Молдаване есть? Несколько голосов сразу отвечают: — Есть. А шо трэбэ? — Да кафель надо срочно в квартире положить. — Червонец рублёв плитка! Фашист смущается: — Да, не, червонец много. Давай по шесть? Молдаване возмущенно: — А ну, высунь ногу-то из двери!» Задержанные, толи с испугу, а может, просто от тупости, решили использовать старый и очень опасный здесь прием: на каждое русское слово они отвечают молдавским. Медленно закипают чеченцы. Кто-то из контры, бросив две фразы, и ничего не добившись, пожимает плечами и равнодушно находит: «Пытать надо». От его слов вздрагивают все четверо. Всё они понимают. Рядом со мной стоит боец Чеченского ОМОНа. Он исподлобья наблюдает, как пленных ведут к машине и раздраженно роняет в воздух: — Чего они тут строить приехали? Виноград бы давили свой. Ты прав, чеченец! Это наша драка: чеченцев и русских. И в ней не место чужим! . Они бесконечны, наши зачистки Грозного. Еще через час мы заново строимся в отделе и заново выходим к городскому вокзалу. Но мы поворачиваем от пройденных улиц и, рассыпавшись веером, катимся вниз до самого берега Сунжи. Сунжа! Холодная коварная Сунжа. Желтая патока вод нечет через город черную ее печаль. В глухом ропоте волн еще слышны некнижные трагедии прошлых дней. Железнодорожный вокзал Грозного. Кровавый Новый год 1995-го. Первый штурм города. Сложившая здесь кости 131-я Майкопская бригада Внутренних Войск. Ее шестидесятичасовой бой в полном окружении, гибель более пятисот из семи сотен. Кто не хотел сгореть в огне, согнуться от пули, кто не надеялся на прорыв, — всех утащила Сунжа. Кто думал ее переплыть живым, навсегда остудил в ней свой пыл. Обессилел, захлебнулся, пошел ко дну. И выплыл только на Тереке куском синего холодного мяса. . Невозмутимая Сунжа — омут людских смертей — катит среди прибрежных руин грязные талые воды. Мы бродим без цели по пустым зеленым дворам. И лишь тишина — страж нелюдимых улиц — соседствует с нами. Грозный 2004-го — зеркальное отражение Грозного 1995-го. Здесь ничего не изменилось. Здесь не найти отличий между двумя городами. Грозный — мертвое царство, где все не могут отойти от сна, заколдованные неведомым волшебством люди. Люди, что никак не дождутся своего доброго принца, несущего одно на всех освобождение. Счастливая, наивная сказка из далекого нашего детства. Мы больше не верим в сказки. Он никогда не придет сюда, тот добрый принц. . На дороге, заваленной битыми крышами, сидит огромная, с загнутыми листами жести, зеленая луковица мечети. Отмеченная многим калибром и ржавчиной, она еще держит на шпиле смятый золотой полумесяц. Позади, за линией севших в воронки домов, заваливаются высокие стены обезглавленного храма Всевышнего. Никто не живет в разбитых дворах. Холодные и пустые, они таят от чужих глаз сказочные свои богатства. Нефть. Ей полно в каждом дворе, её зловонием насыщен горячий застоявшийся воздух. Под вишнями, черешнями и каштанами зияют в земле огромные, в тридцать метров глубиной ямы самокопанных нефтеколодцев. Эта земля настолько богата «черным золотом», что порой и не нужно рыть никаких ям. Нефть сама выступает наружу. Но это больше за городом. Здесь в Грозном приходится все же повозиться в земле. Специально нанимаемые для этого работники берут, кажется, тысячу рублей за метр в глубину. Вроде, не хилый заработок для наших времен. Однако, копать им приходится в ОЗК и противогазе. Иначе смерть. А колодец окупает себя, чуть ли не в первый месяц. На дно ямы бросают насос, который тянет наверх выступающий из земли нефтиконденсат. Затем из него, путем нехитрой варки на мини-заводе (почти что самогонный аппарат в увеличенном масштабе) получают вполне неплохой бензин, который прямо от производства можно пускать в канистры и тащить на продажу. Но и не переваренный, сырой нефтеконденсат, настолько качествен, что в критический момент его можно смело заливать в бак. Машина поедет. Обладание золотоносными этими ямами дает небывалый барыш. А потому трудно сыскать того, кто бы не мечтал ими владеть. Однако, одно дело мечтать, а другое мочь. Ведь всякому вору когда-то приходится с кем-то делиться или вообще оставить добычу. Вот и здесь поначалу кого только не было у этих ям. Кто только не добывал нефть. После разгрома дудаевской армии пришла армия Масхадова, после гибели последней, здесь развернулись на короткое время незнаменитые местные контрабандисты да разная мелкая шушера. И те и другие не могли без кровавых разборок между собой. И те и другие множили трупы. Немало своих хозяев сменила каждая яма. Причем новый часто вытаскивал из нее труп предыдущего. Были дикие годы анархии и развала. Но вот стало уходить время мелких воришек и спекулянтов. На смену прошлым армиям Чечни сюда пришла армия Кадырова. Объявив нефть достоянием республики, новый чеченский президент, дал небывалый козырь Службе Безопасности, — многотысячной бедствующей своей гвардии, набранной из амнистированных нами боевиков. Почему бедствующей? Да потому что, вернув им оружие, им забыли назначить зарплату. Кому-то перепадают гроши, а некоторые не видели денег от государства до года. Чему ж они там будут служить? Неужели правде. Еще и с оружием. Тут уж, как к ним не относись, поражает близорукость наших правительств: вручить людям (да и каким людям!) автоматы и не дать денег. Чеченец есть чеченец. Деньги ему нужны всегда. Деньги он любит и любит их много. А здесь особая ситуация. Из бывших отверженных, бывших, просивших у нас помилования, боевики неожиданно запрыгнули на недосягаемую для нас высоту, и стали поистине хозяевами чеченской земли. Ведь им дали власть оба президента, и русский Путин, и чеченский Кадыров. Куда подались боевики в первую очередь? Конечно, не на работу, не к заводским станкам. Они давно отвыкли от этого. Да и зачем, если имеешь в руках оружие? Зачем работать, если есть нефть? Которой можно спекулировать, шантажировать, решать большие дела. За рекордно короткий срок дерзкие и безжалостные кадыровцы стали почти единственными хозяевами на контрабандном нефтяном рынке. Они уже постудили многие поползновения со стороны МВД, ФСБ, ГРУ. Лозунг «Нефть — достояние республики» пришелся здесь, как нельзя кстати. Республика — это президент, а президент — это его гвардия. Вот и сделалась нефть достоянием той самой гвардии. Гвардии, на которую уже не стало управы. Конечно, не нефтью единой сыты сейчас кадыровцы, хватает у них и других темных дел. Это не так важно. Поминая про нефть и все остальное, грех позабыть для чего вообще создали кадыровскую армию. Когда-то, когда к нам пошли с поднятыми руками первые бандиты, в Москве долго не знали, что с ними делать и чем их занять. Не в прорубь ведь их? Хотя много кто, так только и предлагал. Шло время и все взятые в плен, и все сдавшиеся сами, перевалили за тысячу, вторую. пятую, десятую. Куда их было девать, тех, кто много лет ничего не умел, как стрелять, грабить и убивать? Непростую эту задачу решили так: боевикам вернули оружие и повернули его в сторону их вчерашних друзей — несговорчивых джигитов партизанского подполья. Что происходило в душе каждого чеченца после такого выбора, я не знаю. Не разговаривал на эту тему ни с одним из кадыровцев. Да у меня и не болит за это душа. Всю эту организацию «бывших» принял под свое начало тогда еще будущий чеченский президент Ахмат Кадыров, бывший товарищ Джохара Дудаева и Аслана Масхадова, бывший идейный вдохновитель первой чеченской войны. Кажется, дословно: «. если ты чеченец, то должен резать русских, как свиней . Каждый правоверный попадет в рай, если убьет сто двадцать русских». Об этом, кстати, любят припомнить и при нас, и между собой сегодняшние чеченцы: «А в прошлые-то годы так «газовал» (от слова «газават» — священная война против неверных). » Но вся эта затея с «бывшими», вышла палкой о двух концах. Москва вроде удачно посеяла рознь между чеченцами и заставила их сражаться на нашей стороне. Разбавила русскую кровь. И поначалу даже мы, воевавшие, поддались на эту уловку. Обрадовались, приняли, похвалили Москву: «Вот и пусть мочат друг друга». Но мы поспешили. Мы ведь не знали, что им, кто вчера стоял против нас, перейдет вся Чечня. Чечня, которую мы перепахали на своих животах, в которой потеряли стольких своих друзей. А когда поняли всё, оказалось, что поздно. Оказалось, что русский наш президент предал своих солдат. Оказалось, что все его речи о Родине, долге, отваге, что долго звучали для нас, — не больше, чем уловка, не больше, чем просто обман. И теперь мы не понимаем, недолюбливаем или ненавидим Путина. . Сразу во многих дворах находим мы плохо замаскированные нефтеколодцы. Раньше, в более веселые времена, чем сегодня, их взрывали, чем попадя, или, на худой конец, просто равняли бульдозерами. Но нынче взрывать запретила прокуратура, а тракторов за нашими отделами просто нет. И это нас ничуть не печалит. Хотя один умник из начальства недавно носился с идеей вооружить каждого, идущего на зачистку милиционера, штыковой или совковой лопатой. Мы — незваные гости здесь. Вездесущие шпионы и соглядатаи ненавидящими глазами следят за каждым шагом чужих. Мы не встретили ни души, но кто-то уже успел организовать встречу для нас самих. Кто-то уже позаботился, чтобы мы просто так не ушли отсюда. Чтобы зареклись наперед ходить по этим дворам. У последнего рубежа зачистки, у рыжего железного моста через Сунжу, стоят две легковые машины. Рядом, обвешавшись, как на праздник оружием, топчется бородатая «гвардия» из десятка кадыровцев. Горе тому, кто полезет к колодцам. Нам не нужны колодцы, и они это знают. Но пришли сюда не за тем, чтобы за кем-то следить. Пришли показать свою силу, посмеяться над нами, еще раз напомнить, что мы — пустое место. Боец Курганского ОМОНа водит видеокамерой по унылым картинам разрухи. Неудавшийся оператор — он зря снимает непригодный пейзаж, зря надеется показать другим это кино. Она уже рядом, неотвратимая секунда нашего позора. В кадр попадают лица кадыровцев. Двое из них, самые здоровые и свирепые, без всякой суеты шагают к омоновцу, вырывают у него камеру, и ничуть не смотрят на присутствующий рядом отряд. — Завтра отдадим, — поворачивается к своим и показывает широкую спину кадыровец. — Козлы вонючие. — вторит ему другой. . По нашу сторону фронта стоит гробовая тишина. Со всей группы ОМОНа в десяток бойцов, вслед за хозяином камеры увязывается лишь один. Они не требуют, они негромко упрашивают кадыровцев вернуть потерянное. Но те не желают и слушать. Зачинщик этого беспредела бросает в машину камеру, хлопает дверью и нажимает на газ. На пути встают двое омоновцев с направленным в лобовое стекло оружием — двое, в ком, наконец, обнаружилось достоинство. Медленно, словно нехотя, подходят остальные. Подходят единицы временщиков, офицеры комендатуры. На все просьбы вернуть камеру у «гвардейцев» только мат-перемат да один ответ: — Не хрен было снимать без нашего разрешения! Со стороны за всем происходящим наблюдают чеченцы нашего отдела. Они молча сидят на траве и не поднимают оружия. Их не в чем здесь упрекнуть. Это, действительно, не их дело. Да что чеченцы?! Около сотни русских прилипли к обочинам и не спешат помогать своим. Не потому что трусы, а потому что некому отдать толковый приказ. Какой-то резвый офицер комендатуры укладывает своих автоматчиков под деревьями в одну линию. Дай ему волю, и у кадыровцев не будет ни одного шанса. Но это всего лишь лейтенант. Он здесь никто и звать его никак. Уже час, как над нами глумятся, непрерывно нас оскорбляют, вертят этой же самой камерой у наших носов. Уже подошло подкрепление из комендатуры и Временного отдела, уже появился посредник мирно развести обе стороны — глава администрации нашего района, уже просто не о чем говорить. Уже пора стрелять. Еще минута и нам не отмыться от позора. У нас полторы сотни стволов против полутора десятков. Небывалый перевес в силах. Но это не 1999-й, и даже не 2000-й. Тогда никто ни на кого не оглядывался. Тогда никто из нас не сомневался в своей правоте. А теперь на дворе другой год. А теперь мы сомневаемся, медлим, учимся отступать. Теперь мы всегда виноваты. Кадыровцы смеются нам в глаза, подбрасывают на руках гранатометы, гремят пулеметными лентами. Я ничуть не сомневаюсь в солдатах-срочниках комендатуры — единственных, кто не задумываясь, подчинился приказу своего командира: взять и не спускать с прицела врага. Вон они лежат в кустах, взволнованные русоволосые наши мальчишки, не способные к бегству и панике. Много раз я убеждался в их невидимой, несгибаемой силе побеждать, много походов прошел с ними плечом к плечу. Я знаю: будет начало — именно они положат ему конец. Но мне уже все равно, каким будет конец. Я выхожу на мост через Сунжу — единственное место отхода боевиков — и опускаю предохранитель (уже давно в патронник загнан патрон). Здесь нет шансов остаться в живых и, если на мосту тебя не уложат пули, ты обязательно утонешь в воде; раненый, слабый. Но это неважно. Вон тот, первый у самых перилл, — мой. А тех, двоих на том берегу, может, собьют и раньше, чем они застрелят меня. Не имут мертвые срама. Не имут. Поиздевавшись, сколько хотели, кадыровцы возвращают камеру. «Давай, стирай запись!» — командуют они потерявшемуся омоновцу. Тот щелкает кнопками и безропотно удаляет кино. Наше отступление проходит негромко и стыдно. Колонной из двух десятков ЗИЛов и БТРов, потупив лица, не поднимая глаз, мы медленно уползаем от берега Сунжи. На обочинах, подняв гордые головы, свысока смотрят на нас кадыровцы. Они смеются вослед и скалят нам желтые зубы. Я плюю одному под ноги, а в ответ получаю презрительный смех: — Не суетись, прокаженный. Ползи отсюда. До вечера в отделе один разговор: наш РОВД дал себя опозорить. И этот позор уже покатился по всей республике. По этому поводу на крыльце спорит контра: — Если бы все не сидели в кустах, может, и не было никакого позора. А то весь отдел — молчком. — попыхивает папиросой участковый Сквозняк. — При чем здесь отдел? — возмущается русский опер Кабаныч. — Он вообще чеченский. Мы — русские, опозорились. Все верно. Как там, у Жванецкого: русский человек — в драке не заступится, а войну выиграет. День я просыпаю целиком. Вечером, едва проходит развод, у нас закипает работа. Рамзес Безобразный собирает срочное совещание по теме: из грязи да в князи. Что бы такого нам сделать, чтобы сразу и навечно потеснить с первого места все милицейские службы. Заткнуть за пояс и следствие, и дознание, и розыск. Возвысить и больше никогда не ронять престиж участковых. А чего ни делай — всё к черту! . Мы толчем воду в ступе, потому что Рамзес ничему не учился, кроме как воровать, никем никогда не руководил, кроме собственных отпрысков. И служить, и работать совсем не по его части. Он невесть что пообещал Тайду, а потому не слазит с нас которую неделю подряд. Он и сегодня бегал в его кабинет с какой-то новой идеей и с очередным на кого-то доносом; Тайд на разводе что-то предъявлял двум местным участковым. В маленьком кабинете душно и полно мух. Мы, русские, надуваем по углам пузыри из жвачки, ковыряемся в носах, вздыхаем и совсем падаем духом. Нам неинтересны такие вопросы службы. Мы не понимаем пустую демагогию, разводимую начальством изо дня в день, и уже не хотим ничего делать. Весь разговор от начала до конца идет на чеченском, а у нас ни одного переводчика. Местные спорят с Безобразным, что-то пытаются ему доказать. Да все попусту. И чеченцы напрасно тратят дорогие силы. Проходит следующий час. Обняв руками автомат, я давно сплю на краю дивана и вижу ужасные сны. Я падаю в пропасть, на дне которой меня рвут на части косматые, в грязных шкурах чудовища. В стороны летят вырванные кишки, отхваченные руки и ноги. Я открываю глаза: ничего не менялось в этой каморке — все тот же Рамзес, все тот же бессмысленный тупой разговор. «Кажется левую не всю оторвали. » — думаю я и снова падаю в пропасть. и снова повторяется сон. 23 мая 2004 года. Воскресенье. Имеющий постоянную прописку в сонном царстве, я игнорирую, намеченную на 05.00 утра зачистку. Изменив самому себе, Тамерлан без крика и топота распускает нас по своим участкам. А значит, в никуда. До самого обеда я ненужным балластом валяюсь в «Волге» Мамая. Он гоняет машину по всему Грозному, от одного угла до другого, и сам не знает, где остановиться. Притормозит, вылезет, с кем-то пошушукается, посмеется, прыгнет обратно и — ни слова. Мне вся эта возня до чертиков, и я еще не открывал в машине глаза. И даже не задумывался, зачем нужен Мамаю. — Приехали, — будит он меня у ворот РОВД. — Мы куда ездили? — начинаю я разбираться. Чеченец молча глядит на меня, потом усмехается, потом качает головой: — Дела я свои решал, — он делает паузу. — Думал, ты город посмотришь. А ты. — Да я лучше сны посмотрю, — тут же смеюсь я. В кубрике пыхтит над электроплитой Ара. Он колдует над ухой из ржавых рыбных консервов, то и дело пихая отвратительную рыбу себе в рот. В воздухе запах, как с Авгиевых конюшен до прихода Геракла. Но у Ары все в порядке с желудком и от рыбы ему не сдохнуть. Он проглатывает еще кусок, догоняет его кипятком из кастрюли и, буркнув про какой-то завал в уголовных делах, уже храпит на первой минуте. Не смотря на официально и грозно объявленный рабочий день, в отделе как метлой помели. Ни одного уважающего себя милиционера. Контра прячется по своим норам в общежитии или сверкает стаканами в кафе, местные хоронятся по домам или же в тех же кафе по соседству с пьянствующей контрой гоняют бильярд. Одиозное начальство в лице Тайдов, Рэгсов и Безобразных в такие воскресные дни, как мор берет. И остается неразрешимой загадкой, для кого именно все выходные у нас объявляются рабочими днями? И для чего? А может, не пошутил тот пэпс, над которым смеялся даже Тайд, что при маленькой своей голове и хилых сержантских погонах однажды мудро изрек: «Для идеи!» . Сняв с неба последний свой блик, уходит на ночные молитвы солнце. Поздним вечером в нашем кубрике собирается бражка из десятка русской контры. — Чего за праздник-то? — интересуюсь я. — А чего за праздник. Еще день прожили — вот тебе и праздник! Все темы начавшейся пьянки быстро сводятся к двум: война и бабы. Но вот я вношу новое, недавно высмотренное в газете: — В Советском Союзе чеченцев насчитывалось семьсот тысяч, сейчас, по данным последней переписи, их нация подходит к полутора миллионам. С нами сидит, застрявший до утра в отделе, армейский офицер. Откуда он взялся, никто не знает. Он больше прикладывается к сигаретам и редко берет в руку стакан. Немногословный, много здесь потерявший майор, крутит в пальцах, вынутый из оружия шомпол. — Сколько, говоришь, стало? — недоверчиво переспрашивает он и сужает опухшие веки. — В два раза больше. Майор пихает шомпол под ствол и недобро усмехается: — Ты смотри-ка, и обе войны не помогли. Он с Грозного, этот русский майор. В 1991-м дудаевцы убили его семью: жену и старых родителей. Как выжил сам, не говорит, а лишь молча поворачивает изуродованную тряпку щеки. Здесь каждый имеет право на ненависть. Застолье прибавляет накала и переключается на русские-народные, блатные-хороводные. Эх! Пляши нога, маши рука. Гуляй рванина, пока рубли в кармане да на столах праздник. Скоро в Россию, на нищий оклад да технический спирт. Один пытается организовать хоровод. Ведь не кто-нибудь, а русские люди гуляют! Да вот беда — тесна комнатенка для такого размаха, и всё переходит в обычную дискотеку. Такую дискотеку, что на рынке 8-го Марта слышат, что минимум десяток певцов уже «едут на Родину» вместе с солистом ДДТ Шевчуком. Мы толкаемся в комнате, опрокидываем столы, — заваленные салом и колбасой табуреты, — разнузданно пляшем и пускаем пьяные слезы воспоминаний. «Еду я на Родину. » — в одно горло ревет толпа. И каждый в порыве чувств норовит сорвать собственный голос. Только глубокая ночь ставит крест на этой гулянке. Водка делает свое дело и комната уже полна бесчувственных трупов. Все соседи, кто не принял участие в пьянке, подбирают своих убитых, волокут их на место и, наконец, сами могут прилечь. Сегодня в Кара-Юрте Гудермесского района на фугасе подорвали военных. Есть погибшие. 24 мая 2004 года. Понедельник. Зачистка 12-го участка. Еще целый час до восхода. С Тамерланом и обоими Бармалеями я сижу в гостях у старого их знакомого, пью чай и слушаю истории на неясном мне языке. Хозяин запретил нам разуваться, и махнул рукой на грязные следы на полу. Над столом хлопочет его жена, без остановки подкладывая конфет и печенья. Мне нет дела до разговора, и я почти счастлив, что можно посидеть помолчать. Но хозяин из уважения к гостю переходит на русский, и вставляет в разговор анекдот. Скоро закрываются все темы и уже дело чести каждого, удивить своим анекдотом другого. Завершив чаепитие, мы дочищаем остатки улицы — слишком громкое название для трех уцелевших домов. Остальные — три десятка развалин — так и брошены догнивать за белой лентой дороги. Грозный — город, в чей план похорон не вписали могилу. Тамерлан уводит группу к дороге. Подходят все участковые: пара русских, да десяток чеченцев. Где-то в отрыве от нас орудует ППС да маленький отряд Временного отдела. В ожидании этих бродяг, мы долго сидим на земле у развалившегося плетеного забора, закинув тяжелые головы, закрыв от солнца глаза. Над нами встают большие толстые яблони, что, качая еще маленькими плодами, обещают крупный к осени урожай. Через дорогу торчат неухоженные кресты старого русского кладбища. Деревянные перекладины давно почернели от времени, покосились от ветра, посыпались от червей. Зашатались и начали проваливаться под землю . Старое русское кладбище 12-го участка. Вот бы где проводить наши зачистки! Здесь и ни в каком другом месте. Тут нет живых и не нужно никого проверять. Мы точно знаем, о чём говорим. Мы пили здесь водку на Пасху, пятеро милиционеров среди массы могил. Сюда никто не пришел попроведовать близких, кроме нас, равнодушных чужих. Были три тени: старик со старухой, да чья-то вдова. Горячий день, длинный и несчастливый, сменяет нежное утро. С травы уходит роса и, наконец, высыхает одежда. Мы спим у плетня и видим короткие сны. На повороте дороги показываются двое с оружием. — Уходим, ребята. В отделе вновь ни души. Все разбежались еще с утра, как стало ясно, что опоздал к разводу начальник. Пропали все. Да и сам Тайд последнее время взял моду теряться до вечера. День коротается нами в кубрике, полным скуки и духоты. Проиграв ликующим Сквозняку с Павлином несколько карточных турниров, и, поняв, что сегодня не ждать удачи, я убираюсь спать. На вечернем разводе объявляется Тайд. Он приготовил сюрприз службе участковых и по очереди объявляет о наших потерях: Потеря первая и, не ахти какая: Приказом начальника РОВД по достижению пенсионного возраста уволен участковый капитан милиции Неуловимый. Для нас это не горе. Одним трусом, алкашом и бездельником стало меньше — вот как можно выразиться об этом событии. Кстати, Неуловимого погубило именно безделье. Трусость — ты её еще поди докажи; в атаки каждый день не ходим. Любовь Неуловимого к водке — так это порок многих и совсем не причина гнать из милиции. Так и милиционеров не напасешься. А вот, как результат безделья, полное отсутствие показателей по работе в прошлом и настоящем — причина веская. Хоть Неуловимый и был у каждого на дурном счету, но за безделье ему предъявлял всегда только один человек — Тайд. Тамерлан никогда не спрашивал за работу со своего участкового. Тут существовала своя маленькая история. Как-то, не удержав языка, мне похвастался ей лично Неуловимый. Он имел на руках компромат на своего начальника Тамерлана. Суть дела такова, что однажды Неуловимый — тихушник и взяточник — поймал при разборке на кирпич разбитого дома двух местных жителей. Хотел тряхнуть их на деньги, а те говорят: «У нас разрешение есть от начальника участковых». И имя Тамерлана ему в лоб. Неуловимый же не стал сильно выяснять, какое там разрешение и, что это за люди. Он сделал всё просто: взял от каждого по объяснению, а в них указал и про Тамерлана, и про то, что «он лично нам разрешил», «сказал, что не будет никого трогать» и «наказал делиться прибылью за проданный кирпич». Были ли это знакомые Тамерлана, на которых закрыл он глаза, был ли этот дом кому-нибудь нужен и вообще был ли дом, а не руины из кирпича, Неуловимый не выяснял. Но оба объяснения приберег, показал при случае Тамерлану и, решил, что с такими козырями будет вечно спокоен за завтрашний день. Кстати, по своей тупости, участковый хранил важные эти бумаги не дома, не в каком-то укромном месте, а в личной рабочей папке, которую, однако, даже по пьянке никогда не выпускал из рук. Никогда не забуду эту периодически повторяющуюся картину: Неуловимый «на бровях» выползает на КПП из своего корыта, с автоматом подмышкой и папкой в обеих руках — не наоборот. Вот, что значит проникнуться работой милиции! За автомат хватаемся после бумаги. Насколько мне известно, Тамерлан не стал связываться со своим подчиненным и махнул на него рукой. И, видимо, даже не из-за того, что что-то действительно было, а из презрения к склоке. Эту историю с кирпичом я по очереди рассказал участковым-чеченцам, Мамаю и Плюсу. Ответ был категоричен: «Чушь собачья! Голову положу на плаху за Тамерлана!» Ну ладно. Всё это дело прошлое. А сегодня, товарищ Неуловимый, как говорится: в добрый путь. Потеря вторая и, самая смешная из всех потерь: Участковый лейтенант милиции Апейрон перевелся служить в МЧС. Здесь целая семейная трагедия. Апейрон — парень неплохой, даже добрый, но уж слишком, даже не по-чеченски горячий, нервный и обидчивый. Появлялся он на службе довольно редко, буквально два-три раза в неделю, и то лишь для того, чтобы поздороваться. Работы не знал и учиться ей точно не собирался. Когда Тамерлан предъявлял ему за прогул или просроченный материал, немедленно начинался концерт: Апейрон швырял на стол все, лежащие в папке бумаги, шел красными пятнами до самого живота, открывал «варежку» и орал таким ором, что даже Тамерлан давал заднюю. Орал он всегда по-чеченски, а потому я не знаю что именно. На все мои вопросы местные либо отмалчивались, либо отрезали: «Сами разберутся». Вообще, как я понял из отношения к нему остальных, Апейрон был воин заслуженный, храбрый и дерзкий. Видимо это и снимало с него все грехи. А кончался концерт этого заслуженного воина тем, что, полный личной обиды на Тамерлана и проклятую его работу, Апейрон вообще на целую неделю исчезал из отдела. Вот и стал он, «Апейроном», как какое-то неопределенное понятие в философии, которое вроде как есть, но никто его никогда не видел. Однажды Тамерлан очень метко выразился в отношении Апейрона: «Его только на драку с собой можно брать. На работу бесполезно». Задолго до сегодняшнего дня Тайд решил выгнать Апейрона из рядов милиции, как самого безответственного и бестолкового участкового и, вроде даже, подготовил приказ. Но перед строем огласить ничего не успел. Апейрон, как в шахматах, поставил такой бесподобный мат своему начальнику, что пол Грозного ходило в восторге от находчивости этого лейтенанта. В день своего увольнения Апейрон украл племянницу Тайда. По чеченским обычаям, укравший женщину, обязан на ней жениться, что Апейрон — настоящий чеченец и честнейший милиционер — тут же и сделал. И тут же стал прямым родственником Тайда. А по тем же чеченским обычаям родственники свято должны держаться друг друга. Иначе — неискупимый позор на всю фамилию. Приказ об увольнении Апейрона не увидел никто. Стиснув зубы и сердце, Тайд оставил за новоявленным родственничком его место работы. С молодой женой, тайдовской племянницей, Апейрон прожил ровно три дня, пока та не сбежала обратно к родителям от невыносимого характера жениха. Это, кстати, была третья женитьба участкового, две первые жены выдержали лишь день. И вот на вечернем совещании службы я растолковываю катастрофические последствия ухода Апейрона с Неуловимым. Дерзкое безделье и неумение работать последних всегда бросалось в глаза начальству, а потому, на их фоне, каждый из нас — лентяев поменьше — не внушал ничего подозрительного. Теперь же пропали те люди, что так стойко берегли наше честно имя и постоянно собирали на себе всех собак. Ведь так и было: приезжает какой-нибудь князь или бай местного МВД и сразу с вопросом: «Кому тут у вас не нравится. Кто службу не любит. » Ему сразу: «А вот, есть у нас тут. Всю службу топят. » А проверяющий: «Будем что-то решать. » И все довольны. Наши, что есть козлы отпущения, а проверяющие, что выявили последних. Теперь же козлиную шкуру придется одевать кому-то из нас Да, все мы давно не ангелы. Вчера в Ачхой-Мартане милиционеры задержали и прикатили в свой РОВД наливник с контрабандным нефтиконденсатом. За наливником немедленно явились кадыровцы, взяли в кольцо отдел и при всех избили начальника. Но там закончилось всё не так, как с нами на Сунже. Милиционеры начали стрелять, убили двоих кадыровцев, остальных частью разоружили, частью рассеяли. Погиб один сотрудник, двое получили ранения. Сегодня на улице Ханкальской подорвали фугас. Военный ЗИЛ проскочил на скорости, а все болты и железо перепали пассажирам маршрутки, что гнала позади. Ранено трое гражданских. 25 мая 2004 года. Вторник. Что было здесь раньше, занято лесом. Тут ничего нет. Только зеленые стены лета и заросшие, неприбранные дороги. Невесел и глух этот путь — путь на 56-й участок города Грозного. . Стоит вдоль дороги тихий покорный лес. Лежат в нём один на другом, да, как набросали, разбитые наспех дома. Истерзанные снарядами, отдыхают на земле крыши и потолки. Воняют давней, несвежей гарью, выстоявшие в огне этажи. А под ногами, словно ковер, лежит красная зола перегоревшего жилищного хлама. Поставишь сапог — дым во все стороны. Так ничего и не размыли дожди. Словно насмешка над всеми, мерцает на одном из домов — многоквартирного длинного корпуса — старая бледная надпись «Здесь живут. » Хоть мы не верим словам, но отправляемся в экспедицию по этой развалине — одни только стены, ни пола, ни крыши, ни даже печи. Ковыряется между двух стен и зовет к себе командира солдат Внутренних Войск. Еще один схрон: автоматные патроны, гранаты, пулеметные ленты. Их можно разбросать по лесу, запрятать в новое место, бросить в костер. Исключено лишь одно — оставить себе. Хоть каждый и имеет нужду в боеприпасе, но — это грех, прикасаться к чужому. Тем, кто пытался порой это сделать, минимум оторвало пальцы; в патронах был напихан тротил. Так что никому они не нужны. Их, скорее всего, даже никто не хватится. Но у нас план, отчет и, пока что мы служим в милиции. А потому по рации вызывается опергруппа и саперы комендатуры. Они приезжают через час и, без нервов, собирают в дело бумаги, подносят тротил, и взрывают к чертовой бабке весь бандитский запас. Наперечет жилые дома. Редкие жители, в основном женщины, с непонятным смятением смотрят на нас. С Бродягой и двумя армейскими офицерами мы стоим напротив одного дома. Шаг назад — лес, шаг вперед — двери в жилище. Ни двора, ни ограды. Девочка, не старше четырех лет, стоит у дома и с невиданной детской злобой твердит в нашу сторону: — Злодеи! Плохие, нехорошие солдаты! Зачем стреляете?! Вон отсюда! Чтоб я вас тут больше не видела! По морде у меня получите. Она бежит к матери, что тут же невдалеке молча смотрит на нас. Я гляжу на обоих: мягкие русые волосы, белые нежные лица, да синее неба глаза. Русские. Мать садится на корточки и поправляет на дочери платье. — Идем, Катя, домой, — уводит она ребенка. Путь на 56-й участок. Бесконечный, как жизнь, печальный, как дождь. Битые дома идут нам навстречу. Над плохо собранной их колонной висит тугая зловещая тишина. Он всё не может пройти, наш бестолковый марш по старым адресам брошенных пепелищ. Вдоль всех развалин, мимо давно случившихся катастроф. Тянется по обочинам наша редкая усталая цепь. Открывая парад, несет впереди, словно знамя, пулемет Калашникова срочник-солдат. Повесив на плечо автоматы, плетутся, не разбирая ног, пасмурные бойцы. Уже не смотрят по сторонам и останавливаются лишь закурить сдержанные их офицеры. Позади, замыкая кортеж, ползет в арьергарде рыжий тяжелый «восьмидесятый». Бродяга по пути рассказывает историю, услышанную вчера в нашей комендатуре: прошлой осенью двое солдат пробрались сюда, на самый край города, с желанием сдать за деньги тушенку или же обменять её на водку. Оба пропали без вести или, что вероятней всего, были убиты. — До сих пор ничего не известно, — равнодушно заканчивает Бродяга. — Про тушенку-то? — уточняю я. Грех говорить так и грех над этим смеяться. Но мы негромко смеемся. Коротко ухмыляются и армейцы. Это не кощунство и не посягательство на чью-нибудь память. Никто не застрахован здесь от глупых поступков, от нечаянной смерти. Может, и мы ляжем тут завтра вслед за солдатами. А потому все эти павшие, уже только поэтому, наши братья. Ведь только вчера мы знали друг друга по имени, и не собирались никого хоронить. Просто кому-то суждено было погибнуть раньше, а, видимо, мы пропадем позже. Мы привыкли к нашим ушедшим живым и никогда не знали их мертвыми, поэтому и шутим, и говорим так, как будто все еще рядом и еще ничего не случилось. Зачистка сворачивается в обед. Армейцы довозят нас до отдела и напутствуют пожеланием обязательного личного счастья. Которое вряд ли видели сами. Едва заканчивается пьеса «Зачистка», и на сцене появляется известный негативный персонаж: В отделе в сети своего безумия нас ловит Рамзес Безобразный. Он только что приволок с улицы двух бедолаг, разбиравших на проспекте Ленина очередную пятиэтажку. В кабинете службы я беру письменное объяснение от обоих. Худые, в пыли и кирпичной крошке чеченцы, невозмутимо, с едва уловимой обидой в голосе, рассказывают, как полчаса назад Безобразный брал их в плен: — . Еще пистолет свой вытащил. Тычет им в нас. А он у него грязный какой-то. Кричит: «Сейчас вообще за углом расстреляю, если не будете мне пятьдесят процентов отстегивать!» В углу кабинета в два горла хлещет минеральную воду, вспотевший, как на семи работах, участковый чеченец Шах. Это он привез на машине задержанных и еще никак не может успокоится после досуга с Безобразным: — Тупой урод! Да, я дух из него вышибу. — он еще раз хватает воды. — Весь день по целой Республике по его поганым делам! На моей машине! Я что, скважину нефтяную купил. Я гляжу на Шаха и пытаюсь припомнить, когда его видел в таком подобном «приподнятом» настроении. Выходит, что никогда. «Безобразный — талант!» — думаю я, и возвращаюсь к схваченным разрушителям. Интересная получается история: этих двоих взяли на давно разобранном здании, практически на свалке. А в это время рядом орудовала целая бригада с краном да на двух КАМАЗах. — С «крышей» — коротко поясняет Шах, что тоже всё видел. Когда Шах, не вовремя успокоив нервы, наконец-то садится на стул, в кабинет влетает Рамзес: — Всё! Едем! Куда? Зачем. Спрашивать бесполезно. На «шестерке» Шаха я, Бродяга и Рамзес летим в ЖЭК на проспекте Ленина. Срочно нужен его начальник писать заявление на двух пленных орлов. Рамзес взлелеял мечту прямо сейчас возбудить уголовное дело, и вечером потрясти перед Тайдом раскрытым им преступлением. В счастливый исход этого предприятия не верим ни я, ни Шах, ни Бродяга. Видали мы уже здесь такие уголовные дела. Развалится на второй день. За недоказанностью или за взятку. Да и судим мы давно другими категориями: расстрелять бы и все довольны! И сидеть человеку не надо и здания никто не разбирает . А еще бы Рамзеса в расход! Никакого начальника ЖЭКа нет и в помине. И на дверях самого ЖЭКа болтается ржавый замок. Мы располагаемся на крыльце, а Шах гонит в отдел. Его по рации вызывает к себе Тамерлан. Невероятная удача! В обществе Рамзеса Безобразного: Наш героический командир вынимает из туфлей тонкие, как штакетины, в грязнущих рваных носках ноги и, задом сев на бетон, вытягивает обе на солнце. Сушиться. Сбитый с крыльца трупным запахом, я под предлогом закупки воды, ухожу искать магазин. Найдя последний тут же за домом и, отсидевшись в нем, пока не проветрятся ноздри, действительно взяв воды, я налетаю в дверях на припылившего сюда Бродягу. — Ты чего? — не сразу понимаю я. — Воды попить, — смеется Бродяга. Теперь мы уже оба смеемся и, как можем, налегаем на двухлитровку «Тархуна», зная, что после пить не придется. Только я появляюсь с бутылкой, Рамзес вытирает о носки грязные пальцы, и тянет эти вонючки к воде. Проходит время, но никто не является в ЖЭК. Жарко и хочется пить. Я сижу спиной к Безобразному и потихоньку, чтоб не досталась начальнику, сливаю на землю «Тархун». Могучее солнце наводит на город желтые свои краски. В дымящемся воздухе, плавающим и мягком, качаются на обочинах страшные миражи пустыни — громадные статуи не виданных с сороковых развалин. Так и не встретили мы никакого начальника ЖЭКа. И нам с Бродягой глубоко на это плевать. Вернувшись в отдел и, отвязавшись, наконец, от Рамзеса, я снова попадаю в беду. Тамерлан, что организовал во дворе построение службы, ищет, кого бы послать в помощь Временном отделу. Он выводит из строя меня, Бродягу и Рафинада и советует поискать на дороге попутку. Следующая, и третья за сегодня пьеса, называется «Учкудук — три колодца». Есть во Временном отделе нашего района — еще одного РОВД, где служат одни только русские, сводные милицейские отряды, командированные сюда на шесть месяцев, — замечательный человек и образцовый служака маленький тощий подполковник по кличке Масяня, начальник службы МОБ. Хотя насчет его замечательности очень много у кого и возникают сомнения, но то, что это человек Системы — того не отнять. Итак, Масяня получив нынче сверху очередное указание, решил уничтожить на территории района несколько нефтиколодцев. Смысл этой затеи — известная борьба с коррупцией и контрабандой. Методы — только в книжках о таких и писать. То, что по всей республике продолжается это безобразие с нефтью, давно не секрет. И борьба с этим безобразием дошла до самого высокого уровня. А всё без толку. Потому что у нас в милиции никто не отменял ПЛАН! Уничтожишь сегодня все колодцы, а завтра с тебя потребуют новых. А брать их негде, хоть сам выращивай. А значит, еще не время от них избавляться. Операция по уничтожению нефтиколодцев: Масяня достает список адресов, где на прошлых зачистках была обнаружена добрая сотня нефтеколодцев. Все через дорогу от Временного отдела. Далеко никто не ходил. От нас троих, практически не требуется никаких сил: написать рапорт «об обнаружении признаков преступления», взять объяснение от какого-нибудь Ахметки: «ничего не видел, ничего не слышал, колодец не копал», (Ахметку и искать не надо — он липовый, как и вся работа), нарисовать схему места, где найден колодец, описать его в протоколе осмотра и тут же сочинить «отказ в возбуждении уголовного дела», не забыв добавить «уничтожен путем засыпания и разрушения». Колодец-то бесхозный! А после всей работы Масяня напишет рапорт о том, как совместно с чеченской милицией, его отдел еще раз подорвал контрабанду в республике. А в ответ на его рапорт, сверху прилетит суровое «Усилить бдительность! Искать новые колодцы» То, что каждый из таких колодцев «уничтожался» по нескольку раз, но здравствует и поныне, мало кого волнует. План-то делается. Отлаженную эту схему неожиданно и настойчиво ломают Рафинад и Бродяга: — Не будем ничего писать! Не будем, пока сами не увидим колодцы! Они не слушают ни меня, ни Масяню. Словно первый день служат в милиции. Собираются, лезут в машину и в самом деле едут по адресам. Тьфу, на них! Вообще зачинщиком здесь выступил Рафинад. Бродяга прилип к нему не столько для того, чтобы остаться честным, сколько из лени; мол, потянем кота за хвост, глядишь, и шкура сама с него слезет. Мол, как-нибудь эти колодцы сами ликвидируются. О Рафинаде стоит замолвить пару объективных словечек. Лысый, усатый и волосатый Рафинад — вовсе не сладкий сахар, скорее уксус или деготь. Если кто-то слыхал про Катона Утического — вот его копия. Кстати, когда от последнего избавились, Цезарь любил приговаривать всякому правдолюбцу: «Хватило с нас и одного Катона». Тоже и Рафинад. В работе невыносим. Где можно сделать легко, просто и без любого ущерба, повернув закон, словно дышло, он всегда будет делать буквально и, как прописано в книге. Сделай ему лично зло и раскайся — поскрипит, но простит. Сделай что-то в ущерб работе — не оправдаться в две жизни. Тяжелый человек. Но надежный. Я остаюсь в кабинете, беру побольше бумаги и приступаю к борьбе с контрабандой. После часа работы у меня на столе лежит два дела об истреблении четырех колодцев. Приезжают товарищи и за то же время вдвоем расправляются только с одним колодцем. Позор! Но у них все честно, они действительно видели нефть. Правда, толку от этого. Конец операции «Учкудук»: Рафинад важно держит в руках подложное дело и гладит усы: — Пускай один колодец, но по закону. Бродяга уже повесил на плечо автомат: — Машину нам до отдела дадут? Я в ярости затягиваю на брюках ремень и ни от кого не скрываю, что думаю: — С утра зачистка, потом Безобразный, потом Тамерлан. Теперь и вы туда же. Пятеро идиотов! В дверях вертится радостный, что всё удачно пролезло, пятый идиот Масяня: — Я вас теперь постоянно звать буду! Я вам благодарности протащу! И крест ВВ второй степени! . Что ни день, то свободней одежда. Только к вечеру добравшись, наконец, до тарелки, я даю волю желудку. Даю волю желудку, и потом полчаса стою у кровати, не в силах ни сесть, ни упасть. Рядом ходит Павлин и тыкает пальцем мне в пузо: — Да ты бы так работал, как жрешь! Сегодня под Грозным подорвался на фугасе армейский БТР. Погибло четверо военнослужащих. Рядом с комендатурой сняли с боевого взвода гранатомет. 26 мая 2004 года. Среда. Зачистка поселка Мичурина. Идет мелкий капризный дождь. Мы встаем у крайних домой и глушим моторы; ЗИЛ Временного отдела, несколько легковых машин Постоянного. В кузове ЗИЛа кутаются в болоньевые комбинезоны временщики и матерят промеж себя никудышного своего командира Масяню. Это с его звонка в Пыльный началась наша зачистка. Масяня — холуй Системы, дали приказ искать нефтиколодцы — он голову расшибет . И вот: зачистка поселка Мичурина, капризный мелкий дождь, машины у крайних домов, и в этих машинах все поносят Масяню. Никто и не думает выходить на воздух. Масяня бегает вдоль колонны и упрашивает каждого встать на зачистку. Нехотя, трудно поднимаются на ноги и скапливаются на перекрестке хмурые небритые мужики. Все пропитано водой. На сапогах копится грязь и комьям отваливается на дорогу. Перед нами лежит унылая разбитая улица по которой, барабаня по лужам, бродит унылый раздолбай-дождь. Масяня мельтешит впереди и первым находит два нефтеколодца. Он машет над ямой руками, громко кличет следователей и участковых, и совсем не смотрит по сторонам. С тупыми каменными лицами, словно глухие, мы, не останавливаясь, шагаем мимо него. Шагаем мимо, в сторону безмолвных сокрушенных дворов, где под сбитыми набекрень крышами еще не начинался дождь. Где можно хоть на минуту забыть о зачистке. Грязь, грязь, грязь. Скользкая и теплая, она сладко чавкает под стертыми напрочь подошвами. Сворачивая с дороги, мы растворяемся во дворах, где, без всякого людского участия, пошли вширь абрикосовые, сливовые, яблоневые и грушевые сады. Давно разграбленные жилища стоят в обрамлении изумрудных огромных трав. Мы едва движемся в этих садах, закрывая лицо от воды, и всё еще бережно удерживая над головой давно намокшие автоматы. . Мы с Мамаем возвращаемся к перекрестку, когда уже оглашены итоги зачистки: «. обнаружено и уничтожено путем демонтажа шесть нефтиколодцев». Кому-то другим, не нам, досталось сегодня собирать бумаги по липовым этим делам. По приезду в отдел, мне достается внеочередное дежурство в СОГ. Выезд на проспект Ленина, где пэпсы республиканского полка милиции нашли сиротский с боеприпасами схрон: десяток ржавых патронов АК, две гранаты РГД без запалов, да пятерка ВОГов от подствольного гранатомета. Вот и весь жидкий улов. Прикатывают на своей «саперной» «таблетке» умельцы комендатуры. Они скоро собирают никчемные железяки, тащат их в близкое чье-то жилище и, крутанув детонатор, гонят с проспекта раскричавшееся воронье. Схрон пущен на ветер. Еще пять разных, по мелочи выездов. Вытянув билет на самый ранний вечерний пост, я сижу на скамье у ворот, и засветло нашиваю на камуфляж «опознавательные знаки» МВД. Рядом, погруженный в свою ностальгию, стучит пальцами по прикладу пэпс Серый — отблиставший, смятый временем и неудачей авантюрист. Его историю рассказывал мне однажды Большой Бармалей. Серый из сильного, богатого чеченского тейпа. Когда-то поссорился с родственниками, встал на сторону Завгаева, был не последним человеком при нем, потом смертельно обидел кого-то из нового окружения, бежал в Россию, вернулся с войсками, подался в милицию, постарел и отчаялся в жизни. За эти четыре года он успел сменить несколько мест службы. Серый оставляет лавку, поднимается на ноги и, без причины щелкнув воротными запорами, делится своими несчастьями: — Знаешь, я немца здесь одного встретил. Настоящего немца, гитлеровца. Имя у него такое, Фридрих, вроде как Филипп по-вашему. Он специально, в уважение, мол, русский выучил. Акцента почти нет. Классиков русских читает. Сам ничего, дед, хоть и возраст. Я откладываю китель и поднимаю голову: — Как он сюда? — Не знаю точно. Говорит, с гуманитарной миссией. Так вот, не про возраст. — Чеченец, хмурый и павший духом, возится со своими воспоминаниями: . Слово ветерану Второй мировой рядовому вермахта Фридриху: «. Мы приходили под Грозный в 1942-м. Это был рай. Мы никогда не видели столько нефти. Мы завидовали вам, завидовали вашему богатству и не верили своему. У нас в Германии нет этого, и никогда не будет. Когда отступали, много разрушали, много жгли, не хотели оставлять. Какие пожары стояли здесь! Да землю не сожжешь. Жестокое было время. Я тогда думал, что здесь после войны будут дороги из золота. Дороги из золота. Здесь просто не могло быть иначе. . Я специально вернулся. Это болезнь. Как у вас говорят — «мечта идиота». Здесь ничего нет, кроме руин, грязи и нищеты. Мне кажется, что не было этих шести десятков лет. Мы уходили отсюда из тех же руин, грязи и нищеты. . Нефть ваша до сих пор так и горит». Серый прислоняется к воротам и запрокидывает назад голову: — Здесь никогда ничего не будет. Под Грозным бой с группой боевиков. Погибшие с нашей стороны, о противнике ничего не известно. В Введенском районе бой близ Дарго. Погибшие с нашей стороны. 27 мая 2004 года. Четверг. Инженерная разведка комендатуры. Длинная дорога утра, ведущая к тревогам наступающего дня. Влажный, едва начинающий желтеть воздух, и розовое полотно неба, с которого еще не бьет беспощадное солнце. Глубокое утро Грозного. В притихший после ночного безумия город, находит свой путь недолгая тишина. Ни машина, ни собака, ни человек не пересекают наш путь. Упершись в 31-й блокпост, мы заканчиваем маршрут. Дабы миновать небезопасный для себя развод, я намеренно позже заявляюсь в отдел. В кабинете участковых одиноко сидит Тамерлан. Он протягивает мне бумаги на чью-то характеристику и ставит задачу на день: — Ангара, я знаю, что ты безбожник. И, хоть и грех так говорить, но сегодня Аллах специально для тебя объявил тревогу: у нас нет раскрытых преступлений. Видишь? — машет он пальцем в окно, — Город. А значит: работать и еще раз работать! Приступив к завтраку, я натыкаюсь в кафе на Хана Мамая. Тот невообразимо, а потому подозрительно, рад нашей встрече. Хан занял у меня вчера пятнадцать тысяч рублей, пустил их на сессию, а сегодня опять ищет помощи. Поинтересовавшись, что у меня на уме, Мамай приглашает с собой на сдачу государственного экзамена по бухгалтерскому учету. — Странные люди, — удивляюсь я ему. — Они при такой работе еще время учиться находят. Хан недоуменно глядит на меня: — Не находят. Через полчаса Мамай уже сидит в аудитории Чеченского Государственного Университета, а я с двумя автоматами шатаюсь по полному студентами коридору. Чеченская молодежь искоса смотрит на единственного здесь русского. Девушки, воспитанные в горских обычаях, делают вид, что не замечают меня совсем, парни, сплошь с длинными до шей волосами, демонстрируют спокойное безразличие. Из-за дверей с сияющей улыбкой выпрыгивает Хан: «хорошо». Он принимает у меня автомат и, схватив под локоть, ведет обмывать столь удачную сдачу экзамена. День мы просиживаем в придорожном кафе. — . А он-то меня и спрашивает: ну, и чем они отличаются, дебит от кредита? — обращается Мамай к минутному прошлому. — Я-то ничего толком не пояснил. Так, рассказал, что участковым работаю, про милицию ему рассказал. Я сознаюсь в своем: — У меня тоже в институте была сдача бухгалтерии. Только я был в ней самым тупым со всей группы. Несколько раз подряд. Всё на двойку. Единственное, что уже потом, от кого-то услышал, так то, что дебит слева, а кредит справа. Специально по нашему заказу в кафе на всю мощность динамиков включена музыка. Стол ломится от пельменей и пива. Гуляют два участковых. Нахлебавшись своего пива, Хан несет невыносимо тоскливые истории (мне не понять) про местные их обычаи, про законы гор, про своего брата — тоже милиционера, да всё больше про самого себя, как он, Хан Мамай, еще покажет всем этим Тайдам, Рэгсам и Безобразным, откуда в хлебе дырочки и кто под землей редиску красит. . Про утренний совет Тамерлана я так и не вспомнил. Вечером после общего развода мы собираемся в кабинете на заслушивание недобрых вестей. Тамерлан полдня провел в Республиканском МВД и вот что принес: в субботу нас всех и каждого в отдельности рассмотрят на обширном совещании в МВД. — На обширном совещании. — недобро звучит его голос. — Это вам не халям-балям. — подытоживает из угла Воин Шахид. — Не лягушек в жопу дуть! — поддакиваю я. Но никому не смешно. Обстановка более, чем угрожающая. После этого совещания, с крепких обещаний тамошнего начальства, многих, конечно же, уволят за безделье и трусость. — И что теперь? — задаю я общий вопрос. — Они знают, — кивая на своих участковых, хмуро огрызается Тамерлан. По лицам чеченцем пробегает кривая улыбка. — Сколько хотят? — спрашивает Пророк. — Тысячу. С каждого. В этом году трогать не будут. Обещали, — не шелохнется в кресле начальник. — Много, — почти хором вздыхают чеченцы. — Много, — полным составом соглашаются русские. Но у нас нету иного выхода. Мы можем спорить только насчет цены, да и то, видимо, проиграем. Первым встает контр Хрон. — Пусть подавятся, — кладет он на стол тысячную купюру. — Можно идти? — спрашивает его друг Заяц и опускает сверху свою. Обоим до дома три месяца. Кто-то сдает вслед за ними, кто-то колеблется. У всех дрянь настроение. Не изменяет себе один Безобразный: — Да, что для вас тысяча. Вы что не можете поиметь эту тысячу со своих участков. Сдав эту тысячу и, поняв, что жалеть о ней уже поздно, потому что все равно не вернешь, мы мгновенно становимся оптимистами: — Да, мы себе счастливое будущее купили! Полгода без работы! Ешь, спи и стреляй. Да, еще никогда так дешево не брали начальство. Сегодня в Грозном обстрелян из гранатометов Дом Правительства В Шатойском районе ведут бои армейские подразделения. 28 мая 2004 года. Пятница. Утром меня зовет Тамерлан. У него на примете одно бестолковое дело по перевозке кирпича б/у. Дело слеплено из рапорта, протокола осмотра транспортного средства и письменного объяснения водителя грузовика, который до сих пор ни в чем не сознался. По делу надо принять решение. То есть списать. Расследовать тут нечего. История этого дела невероятно проста и никто не поспорит с моей логикой: если дело находится в нашей службе, а не в дознании, значит, вчера с водителем грузовика «работал» Рамзес Безобразный. Значит, вчера водителя отпустили домой за взятку. Значит бессмысленно проводить какое расследование. Дело пора готовить в архив. Забросив гиблый этот материал в долгий ящик, я собираюсь с Ханом Мамаем на его распрекрасный участок из трухлявых рухлядей в центре Грозного. Хан задумал навести нынче порядок в служебном паспорте участкового, вписав туда население одной из улиц. К чему умываться слезами при виде этой улицы? Что случилось, то случилось. Мы широким шагом проходим двор за двором, равнодушно отмечая обилие разрушений и отсутствие теплого биения сердец. Её так мало здесь — оставшейся при дневном свете жизни. Их можно пересчитать по пальцам — не снятые с фундамента дома. Да и в тех не велика радость оставшихся в живых. Слишком уж тяжело, слишком мрачно живется людям в этих домах, пропитанных дешевым дымом вчерашнего счастья, среди давно не деленных садов и виноградников, среди воспоминаний о похоронах и пожарах. Слишком много мертвых ушло в возделываемую здесь землю. Прикончив путь, мы сидим на сваленном каштане и не можем отдышаться от жары. Улица лежит перед нами в нежном забытье и золотистой пыли. Захваченное синим огнем, пылает над головами одноокое небо. Распустив шнурки берцев, я веду кепкой по мокрому лицу. — Длинный у тебя участок, долго переписывать будешь. У меня, на моем 32-м, живых нет. Голова не болит. — Но есть на двух других, — приостанавливает меня Мамай. — С тех участков только беду носить. Как меня там нет — все нормально. Раз появился — принимай заявления. Я больше туда ни ногой. А с переписью как-нибудь. — не особо переживаю я. На рынке 8-го Марта, где меня высаживает Мамай, важно перебирает в руках стеклянные четки Неуловимый. Он приоделся, причесался, оставил в гараже дрянное свое корыто и, выгнав оттуда видную «девятку», шляется у прилавков. До этого я много раз упрашивал Неуловимого сгонять сюда за товаром, но всякий раз получал один и тот же ответ: «Позже. Сейчас опасно». А сегодня, смотрю, как снял милицейскую форму, ничего, сам здесь торчит. Уволенный за безделье алкаш и неряха, он неторопливо подходит ко мне и, окрыленный неведомыми надеждами, рассказывает о скором своем возвращении в службу участковых. «Откуда ж такая ересь?» — думаю я. Но Неуловимый открывает весь прикуп: он отписал в суд заявление на Тайда, чьим приказом был недавно отправлен в простые граждане. Отписал заявление и приложил к тому полтысячи долларов. Чтобы наверняка. — Выиграю, — уверен в своей победе Неуловимый. — Он ведь незаконно меня уволил. Я ведь еще могу работать. «Я ведь еще могу работать!». Какие большие слова! Неунывающий тип. Только вот беда: все четыре года, пока он работал, никто этого не замечал. Почти полдня мне снится какой-то кошмар: я бросил всё, наплевал на всех и сбежал из этого дурдома домой. Домой! Туда, в зеленые, прохладные степи Сибири! А здесь в Грозном меня подали в розыск. И вот в один прекрасный день за мной является милицейский наряд, который хочет лишь одного: арестовать участкового и вернуть его чеченской столице. Я, живущий в милицейской форме половину сознательной жизни, живу в ней и дома. Меня так и застают на пороге, при погонах, в тельняшке. Рванув в окно от милиции, я бегу по дворам, по крышам домов, скрываюсь на чердаках, лезу в подвалы. А мне вдогонку: «Дезертир! Предатель!» А я, расталкивая прохожих на улице, ору во все горло: «Расступись! Менты на хвосте!» Мой сон имеет счастливый конец. Менты остаются с носом. Два месяца назад мне снилось совсем другое. Чтобы увезти сына домой, в Чечню приезжают мои родители. Но тогда в родные края я точно не собирался. Более того, по моим убеждениям, позор этого побега был бы непоправим. После такого в глазах и русских и чеченцев мне уже никогда не подняться. В тот же день первым попавшимся рейсом я отправил родителей домой. В конце рабочего дня, в незапертые каким-то растяпой двери нашего кубрика, врывается Рамзес Безобразный. Он неисправим. Рамзес с порога кричит мне любимое и единственное свое слово: «Собирайся!» Кричит «Собирайся!» и сует в бак с питьевой водой грязную лапу. Он хватает ладонью воду и льет ее в рот . По пути к воротам я успеваю предупредить, проскочившего мимо Павлина, об опасности эпидемии. С Рамзесом и двумя, приодетыми в штатское, сотрудниками РУБОПа, мы тащимся вдоль руин улицы Алексеева. В редких, не оставленных людьми жилищах, я вру, что их участковый и, пояснив, что идет проверка паспортного режима, смазываю в свой блокнот данные паспортов. Рубоповцы кого-то ищут. В каком-то дворе я долго не могу определить породу, вставшего над домом дерева. — Это айва, — вмешивается Рамзес. — Но еще рано. У меня дома тоже растет. Как поспеет, я тебя приглашу. С окончанием улицы рубоповцы вырывают из моего блокнота листок, подвозят нас к отделу, благодарят и уезжают. Я бегу искать кого-либо из местных, и натыкаюсь на охранника Тайда Аргуна. — Слушай, что за плод такой, айва? Аргун морщится и сплевывает под ногу: — Кислятина. Ну, Безобразный. Сам ты жри свою айву! Может ей и подавишься. В рабочем кабинете я сочиняю летопись о проделанной за день работе. Она выходит сразу на двух страницах. Долго ее рассматриваю и понимаю, что слишком опасно бросаться в глаза начальству своими успехами. Разорвав листок, я на куске бумаги вывожу малюсенькую справку. 29 мая 2004 года. Суббота. . Утро стрелецкой казни. Мы выслушиваем последние наставления Тамерлана перед разносом в управлении МВД. Переминается с ноги на ногу, хмурый чеченец Салам: — . Что брать-то с собой? Я бью в саму точку: — Денег побольше возьми! Все равно не хватит. — Метко! — вспыхивает улыбкою Тамерлан. — Да, да! Денег побольше возьми. Полчаса мы вздыхаем в облезлом коридоре здания МВД. На грязных не шпаклеванных стенах шрамы от пуль. В оконных проемах уродливые и кособокие рамы. Здесь вечно не хватает средств на ремонт. Они вечно идут не по адресу. Нас приглашают в светлую, чистую комнату. На столах компьютеры, хорошая мебель, цветы. Грозные чеченские отцы-командиры, с легким пренебрежением взирают на нас, холопов и смердов, посмевших сунуться в их барский дворец. Мы молча рассаживаемся вдоль стен. Берет слово первый палач — наш куратор от МВД Безумный Капитан Корабля Участковых — покрытый белой шапкой волос, хромой на одну ногу мужичок — дрянной теоретик и слепой тактик: — Вы — бездельники! Сколько вам уже можно говорить: работайте, работайте, работайте. Вам всё без толку! Вам всё бесполезно! Вас надо наказывать! Вы — неумехи! Вы — позорники. Вы. Вы. Нищий лексикон Капитана иссякает уже в самом начале бездарного его выступления. Светлая нота ораторского искусства обошла стороной этого никудышника. Место, побагровевшего от натуги Капитана, занимает другой. Один майор в наглаженных брюках и мятом кителе. Словарный запас этой бестолочи куда более беден и стыден: — Вы, на, бездельники! Вы, на, ничего, на, не делаете! Вас, на, надо наказывать! Вы, на, не только спите в рабочее, на, время, вы еще, на, поборами на своем участке занимаетесь, на! Вы, на, свои, на, ларьки крышуете, данью, на, их обложили. В карманы, на, деньги сыплете и в ус, на, не дуете, на. На ваших участках газ, на, горит, а у нас, на, не так богата республика, на, чтобы ему гореть, на. При словах «поборы», «крышуете» и «данью обложили», Рамзес Безобразный, до этого тупо глядевший перед собой и ковырявшийся пальцем в гнилых зубах, настораживается, сужает свинячьи глазки и, в упор глядя на подчиненных, начинает ерзать на месте. Переживает за себя самого. Но нам не до этого. Скосив глаза в сторону, мы, как побитые, уныло сидим на своих табуретах. А майор, не давая передохнуть, льет помои на наши головы: — Вы — негодяи! Негодяи, на! Вот, когда я, на, работал, на, я не таким, как вы был! Я работал, на. Я так, на, работал. По нарастающей: капитан — майор — подполковник, в кабинете появляется последний. Жирный и потный, в огромной, с аэродром, фуражке, с густыми усами, он даже не вникает в суть дела. Не успевает закрыться дверь, как подпол рубит с плеча: — Вы — негодяи! Сейчас едем на ваши участки и проверяем вашу работу. Если на участке хоть один человек не знает участкового, будете сегодня же уволены из милиции. Всё! Хватит нянчиться с вами, бездельники! В 15.00 сдаете мне свои удостоверения и оружие. — Он делает паузу, обводит всех взглядом и грозно, на весь кабинет, страшно пророчествует, — Всех уволю. Одного за другим нас ставят на ноги, и требуют отсчета об успехах в идущей контртеррористической операции. Вроде конкурса на лучший липовый рассказ о работе. Напрасно мы говорим что мотаемся по бесконечным зачисткам, стоим на блокпостах, что наплевал Тайд на все указания о запрете привлекать участковых куда-либо, и даже наглядно перед строем порвал этот приказ, нас обзывают быдлом, нам задерживают зарплату, не выдают паек. Все бесполезно. Эти, собравшиеся здесь тунеядцы и трусы, что бояться выйти в форме за двери своего кабинета, даже не слышат никаких оправданий. И, смешно говорить, за что нам предъявляют. Не за работу. За взятки в пятьдесят или сто рублей, за которые нас, якобы, покупает весь город. Будто всех можно судить по себе. До решения общей судьбы прогоняют нас в коридор. Мы обступаем Тамерлана: как так, командир, деньги-то мы отдали, а тут такое. Но Тамерлан приехал со всеми и просто не успел «поделиться». (Чеченцы очень интересно говорят о взятке: «поделиться». А если кого-то невзлюбило начальство, и после выгнало из милиции, всегда улыбаются: «Не делился!») — Не при всех же. — говорит Тамерлан и срывается в кабинете. Через две минуты он бодро отворяет двери и машет рукой: — Заходите. Что-то невообразимое произошло здесь за пару минут. Только что в этом кабинете гремели грозы, а пол ходил ходуном, и от страха падало сердце . А что же сейчас? А сейчас нет в мире людей, счастливее этих. Они даже не могут спрятать улыбок. И от возбуждения даже не могут присесть. Они так и стоят у столов, переговариваясь друг с другом. И только в углу, сложив на коленях руки, слабо сутулится Тамерлан. Вряд ли он кого-то упрашивал здесь. Подобревший, помолодевший усатый подпол, почти обещает нам всё простить. Сегодня мы взяли его без единого выстрела. Купили вместе с потрохами. Но для приличия, он еще пытается казаться суровым: — Мы тут подумали и решили: на первый раз с вас достаточно. Но только на первый раз. И мы все равно выборочно проверим, как вы работаете на своих участках. И выборочно кое-кого уволим. Безумный Капитан Корабля Участковых собирается ехать с проверкой на мой участок. Он требовательно осведомляется: — У тебя какой участок? Я захлебываюсь от радости. И спокойно, едва пряча злорадство, небрежно роняю: — Да, 20-й. У Капитана перехватывает дыхание. Он, как и двое его товарищей, трус. «20-й» — это дальняя и для многих уже безвозвратная дорога за город в небезопасный, проросший побегами ваххабизма, поселок Алды, где Капитана, конечно же, сразу убьют. И вот он находит себе оправдание: — Нет, мы к тебе не поедем. Далеко. Уже без прежней уверенности он осторожно подходит к чеченцу Альфу: — А твой участок. — Улица Сайханова. Это нормальный ответ. Сайханова — дорога от 31-г блокпоста до Минутки, на всем ее протяжении целых два русских ОМОНа, плюс круглосуточные наряды местного ППС. Там, может, и не убьют. Безумный Капитан пропадает куда-то и уже через пять минут появляется в неприметном гражданском тряпье. Голову даю на отсечение — удостоверение спрятано в сейфе, а в кармане у него лежит паспорт гражданина Российской Федерации. С гадким в душе осадком мы молча возвращаемся в РОВД. Я попадаю с Мамаем в СОГ и выезжаю на свой участок, которым час назад пугал трех работников МВД. Неизвестные украли с газовой будки новое оборудование на 39 000 рублей. Мы ходим с Мамаем по редким дворам и приблизительно в таком духе ищем свидетелей: — У вас кража на улице. Знаете что-нибудь? — Первый раз слышим. — Подпишите вот здесь. Оставшись наедине, считаем бумаги: — Пять объяснений. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Нормально. Сегодня у нас на всё отбили охоту. Зачем. Тебя всё равно втопчут в грязь, всё равно назовут негодяем. Тем временем в службе кипит невидная и бесполезная работа. Безобразный отправляет, попавшихся под руку участковых, искать на рынке «бесхозную водку». Слово-то какое, «бесхозная водка»! Тут, ей богу, что-то напутано. Причина этих поисков здесь: главари районной Администрации взяли моду жаловаться на попустительство милиции, под носом которой происходит незаконная торговля спиртным. До главарей уже доползли слухи, что некто Рамзес Безобразный, втихаря обложил половину рынка новой «алкогольной» данью в полтысячи рублей за место. И попутно отменил старую «алкогольную» дань, что собирали здесь взяточники районной Администрации. Вся эта операция «бесхозная водка» не более, чем битва за место под солнцем. И пока что выигрывает ее Рамзес. Один в поле воин. Мы всё это знаем, но план есть план. Чеченцы, особо не церемонясь, вытаскивают из киосков и ларьков продавцов, переговаривают с ними проблему, и вот уже несут для отчета несколько бутылок дешевой самопальной водки. Той самой, «бесхозной». К великой радости Рэгса, по чьему прямому указу и проходят такие мероприятия, мы выставляем на стол Безобразному все бутылки. Работа прошла с результатом. Дальнейшая судьба этой водки нам неизвестна. Со слов обоих командиров она уничтожается. Но это вранье. Хотя никто не видал пьяным ни Рамзеса, ни Рэгса. Вечером я сижу с Альфом на скамье передового поста. — Как съезди ли-то? — Так. Сносно. — отзывается Альф. — Вези, говорит мне Безумный Капитан, где тебя знают. Повез я его по своему участку. В один двор заходим, во второй, в третий. Меня не знают! Не знают меня и всё тут! Я этим хозяевам говорю: «Я же у вас вот был! Что, забывать начали?!» Они только тогда «Ах, да, было дело. Запамятовали». — Он передергивает худое лицо, — Без меня бы кто приехал с проверкой, ни один бы не сознался. Футбольная команда Чечни «Терек» выиграла кубок России по футболу. В Грозном национальный праздник. На улицах беспорядочная стрельба, костры, лезгинка и всеобщая пьянка. Радуется каждая живая душа. И даже мы, тоскуя по родине, неравнодушны к удаче нас приютившей земли. Во Владикавказе взрывом пущен под откос пассажирский поезд. Погибших нет. В Заводском районе Грозного уничтожен эмир города со своей бандой. 30 мая 2004 года. Воскресенье. Тайд оставляет ночевать в отделе весь личный состав. На утро запланирован запуск первого паровоза «Грозный-Москва», и начальник вполне серьезно опасается, что в это самое утро, никто не покинет свой дом. Да, всё так бы и было. Рейс «Грозный — Москва» живет точно не первый день. Год или два, может и больше. Но всё это как-то без помпы и незаметно. А вот пришло время и для показухи решили объявить об официальном открытии маршрута. Мол, в очередной раз наладилась мирная жизнь. Для этого сегодня и позвали на вокзал президента, да погнали милицию. Маленькое отступление, как в Грозном запускали первый послевоенный трамвай. Этого транспорта в городе нет. Рельсы разбиты, частью разворованы на чермет, трамвайный парк пущен в утиль. Но, надо помнить, в Грозном, что ни день, то «налаживается мирная жизнь». Рассказывает участник комедии: — . Пришли они к нам, эти, с телевиденья, и вот одна репортерша и говорит: «Сенсационный репортаж будет, ребята! По всем каналам страны пройдет. » Ну, нам-то славы не надо, а вот для смеха можно и потрудиться. Да и как отказать, просят же люди. Завели мы свой БТР, взяли на трос трамвай — где его откопали, не знаю, — и потащили по улице. Вроде как едет. У нас пара бойцов еще форму поснимали, внутрь залезли, вроде, как пассажиры. Рукой машут в открытые окна, стекол-то нет, а лето ведь, кто поймет, что их совсем нету. — По рельсам тащили? — По каким еще рельсам. — отмахивается вояка, — так, по асфальту. Искры во все стороны. Но сняли грамотно! Ни БТРа, ни троса в кадре нету. Будто и впрямь своим ходом идет. В 4.00 утра я стою на плацу. Со мной должна бдить вся наша служба, но здесь никого. От фонарного столба к воротам семенит рыжий плешивый пес. Это Коржик — гнусное собачье отродье. Коржик имеет мерзкую привычку отгрызать уши и носы всем трупам, свозимым с района в отдел. Пока они отдыхают на заднем дворе, пес неторопливо обгладывает им лица. За это и, за вечно грязную лохматую шкуру, я на дух не переношу Коржика. И не пропускаю ни одного случая пнуть или запустить в него камень. Вот и сейчас, завидев, кто здесь стоит, гадкий пес стрелой летит под ворота. Через два часа на плацу появляется Тайд — опасность из опасностей и бедствие из бедствий. Он лично строит отдел, приводит нас в чувство не очень добрым напутственным словом и, показав кулак, не забывает самое важное: — Кто посмеет сбежать, сам ноги повыдергаю! Поезд пойдет лишь в обед и мы его вряд ли увидим. Потому что сидим в лесу, где-то в глухих тылах на случай непредвиденного налета на вокзал. Никто не собирается держать «цепь» и, после исчезновения полководцев, мы сбиваемся в общую кучу. Повод для сбора: какого черта мы еще служим в милиции? И не пора ли уже менять этот мир, в котором нет жизни простому милиционеру. Вволю пофилософствовав и, придя к единому мнению, — оставить пока всё, как есть, — мы переходим на анекдоты, а следом касаемся славного и героического. Звучат имена Матросова, Гастелло, Гагарина, Стаханова. Мы — дети Советского Союза, и нам есть о чем вместе поговорить. Чеченцам и русским. Замирает в зените солнце. На вокзале гром, будто началась третья чеченская. Обрывки какой-то демонической музыки, медный голос трубы, нечеловеческие вопли из репродукторов и, стегающие без перерыва, автоматные очереди. И вот, сначала едва уловимый, но медленно набирающий силу, плывет из-за леса стук железных колес. — Пошел! — радостно выдыхаем мы и, не дождавшись конца спектакля, бросаем посты. Явившись с вокзала, я до вечера не покидаю подушек. Пройдя от корки до корки «Волоколамское шоссе» Александра Бека, я в 41-м году под Москвой подбиваю гранатами немецкие танки. Проснувшись, составляю справку о проделанной за день работе. Список, как и всегда, внушителен, но явно чем-то не полон. «Чего же в нем не хватает? — думаю я, и понимаю, — Подвига!» Немного помявшись, я вписываю для смеха: «Уничтожено два немецких танка». Тамерлан собирает у себя наши справки и, визуально сравнив их между собой, трясет перед остальными моей: — Вот сразу видно, кто как работал! А вы. Еще кто-нибудь так трудился, как Ангара. Бездельники! Сегодня все ваши справки лягут на стол начальника. Хватит. Надоело. Пусть он посмотрит, чем вы целый день занимались. Мою рукопись, как и другие, не читал в этот день ни Тамерлан, ни Тайд, хотя последний действительно собрал у себя справки. Это говорит о том, что всем плевать, чем ты целый день занимался и, что ты на самом деле здесь совершил. И хоть сто немецких танков забросай ты гранатами, так и прослыть тебе бездельником, лоботрясом и быдлом. И никакой звезды Героя не видать тебе до конца твоих дней. Старый участковый чеченец Шах просит меня подменить его на ночь в СОГе. Я согласно киваю. — Тебе зачем? — не понимает Павлин. — Завтра как уйду в разведку. — показываю я пальцем на горизонт. В горных районах, Шаройском, Веденском, идут бои. 31 мая 2004 года. Понедельник. . Бледный, как полярные краски, восход горит над печальной нашей колонной. Каждый раз, лишь утро меняет ночь, идем мы этим маршрутом. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. И никак не выйти из этого, идущего по рассветному Грозному каравана. Не дождаться замены, не выпасть из строя и не сказаться больным. Можно лишь наступить на мину, чтобы всё это кончилось. Инженерная разведка дорог — измеренный путь обреченных. Сомкни глаза, шагавший эти путем, и ты увидишь, ты вспомнишь, печальную нашу колонну, ступающую по узким, засыпанным руинами улицам — безлюдным ущельям Грозного. Колонну, где за один час ты состарился на сто лет. Колону, где каждый мечтает лишь об одном — найти свою мину, на которой всё это кончится. Не в духе, шагающий впереди сапер. Он то и дело толкает ногой развеселившегося служебного пса. Бел лицом и хмур от недосыпания молодой капитан. Смотря только под ноги, он короткими резкими фразами торопит солдат. Дома, за тысячи километров отсюда, у капитана рожает жена. Он детдомовский и у него никого нет, кроме жены и ребенка, чей день рожденья, даст бог, он еще справит в комендатуре. Если, конечно, не найдет свою мину. Возвращайся, капитан! Тебя ведь сильно так ждут! 29-й блокпост Новосибирского ОМОНа. За струнами колючей проволоки наблюдают дорогу бойцы. — Какие новости, участковый? — узнают меня земляки. Отстав от колонны, я выкладываю весь свой багаж: последние городские байки из склепа — суровую правду об идущих по республики убийствах. Убили там, убили сям, не добили одних, уложили других. Омоновцы знают куда меньше моего. Их блокпост — крохотное суверенное государство, куда заказан вход «иностранцам», а пересечение любой из границ означает войну. Они так и живут в этом Грозном, словно одни на планете. Живы и ладно. А что до услышанных сплетен — вылетают в другое ухо. — Спокойней жилось без тебя, — замечают они и тянут на прощание руки. Появившись в отделе еще до развода и, без края радостный этой удаче, я прыгаю на второй ярус кровати. Рабочий день окончен! Внизу, весь в бритвенной пене, ворчит у раковины, наряжающийся во двор Сквозняк: — Ну, фигушки вам, молодежь. Завтра я на разведку пойду. В обед что-то выталкивает меня во двор. Я час брожу по отделу и не нахожу себе применения. Решительно никто не хочет меня замечать. Безобразный пропал со вчерашнего вечера. Все надеются, что, может, убит. Тамерлан был утром, но убрался домой. Не так далеко — всего лишь Урус-Мартан. Рэгса тиранят в МВД. Ему полезно, чтобы не зазнавался. Тайд хлещет водку в какой-нибудь забегаловке. Этот по части пьянки любого за пояс заткнет. Вечером в кабинете участковых выступает Вождь — самый старый контрабас с самыми большими звездами подполковника: — К местным мои слова не относятся. Я говорю о контрактниках. Не лазьте одни по городу. Не лазьте, пока не убили! Кого там поймал Армагеддон в Парке Победы? Тебя? — поднимает он с места Бродягу. — Так я на разведку ходил, — улыбается во весь рот Бродяга, что был там от любопытства. — Вон, кто у нас ходит, — кивает он на меня. Про мои хождения знает каждый. Знает и Вождь. Но давно понял, кто я такой, и не лезет с советами. Однажды, когда в этом же кабинете все говорили о смерти — бывают у нас такие минуты — Большой Бармалей сказал обо мне: «Мне терять нечего, я уже стар. Убьют — ничего не случится. А пацана жалко». «Хорошо сказал!» — закричал тогда Безобразный. «Чего меня жалеть?» — не понял я сам. «Ему-то здесь больше всех всё равно, что убьют», — с какой-то мудрой печалью и трагической завистью вымолвил Вождь. Вот и сейчас, замерев на словах Бродяги «Вон, кто у нас ходит», Вождь прекращает свое выступление: — Если и ходишь, — говорит он мне, — смотри хоть по сторонам. . Зачем они все привязались ко мне? Кому есть дело, куда я хожу. Мой труп принадлежит мне. И только я решаю, где он будет лежать. В Парке Победы, на Минутке, на 20-м участке. Через пять минут или завтра. От сердечного приступа умер старший сын погибшего президента Ахмада Кадырова Зелимхан. Боестолкновение с ваххабитами в Ингушетии. Враг уничтожен. 1 июня 2004 года. Вторник. 31-й блокпост. Еще не проснулся город. Над пустой белой дорогой виснут широкие лапы запыленных тополей. Устроив с утра скандал, шныряют в листве неспокойные птицы. Дует теплый утренний ветер. Под каменным изваянием блокпоста лежат разбитые корпуса Заводского района. У дырявых башен бездыханных его заводов плещется сочное море «зеленки». Еще до восхода нас выгнал в город дурень девяносто шестой пробы Рэгс. Снарядив всех на оборону городских улиц, он сурово потребовал от каждого «достойно встретить автоколонну ПАСЕ». Что такое «достойно», никто сильно не разбирался, а потому неорганизованно, беспорядочной толпой, мы заняли несколько перекрестков и блокпостов, где, сев у обочин, принялись спать или считать ворон. Ну, что такое для нас ПАСЕ. Эти гуманные европейцы, что вечно трещат о правах человека. Не совали бы носа в чужую дверь. «Вы, там часика на два. Пока не проедут. «, — по обычаю врать, соврал нам нынешним утром Рэгс. Рядом влачит свое существование Приморский СОМ — штатный наряд 31-го блокпоста. Милиционерам нет дела до наших задач, и они привычно стоят на дороге, вылавливая свой немудреный улов: контрабандную нефть, угнанный транспорт, вражьи головы да пулю в лицо. Смотришь на этих людей и не видишь живых. Какие-то роботы, которым не важно, когда умирать. Дома или на этой дороге. Вон они — безразлично подходят к машине, равнодушно смотрят на документы, устало машут рукой «Проезжай». И снова подходят к другой. Неумолимо долго тянется каторжный день. Сбившись с пути, повесилось в небе тяжелое ртутное солнце. Вдвоем с Ахиллесом мы сидим на рыжей газовой трубе. Чуть дальше за рынком дрыхнут в машине Мамай и Шахид. За ними невесть, чем заняты, Заяц и Хрон. До самой Минутки стоит наша цепь. И каждый в цепи уже ненавидит ПАСЕ. Мы стоим, сидим, лежим на траве. Ноют все кости. Подкрадывается нудный точащий голод. Насобирав по карманам на хлеб с колбасой и, отоварившись в первом ларьке, мы тут же валимся у обочины, где на десять минут устраиваем пикник. Стесняться тут нечего. Вечер уводит жару и приводит с собой лохматые черные тучи. Собравшись на небе по случаю плача, они проливают на землю запасы холодной воды. И темнеет город. И оседают под водой рослые кроны деревьев, и все в грязных слезах, стоят нечищеные стены руин. Бешеные ручьи, полные окурков и мелких ветвей, кипят вдоль дорог. Прижавшись к стволам деревьев, мы ждем, когда кончится дождь. Не хочется ни о чем говорить. И даже нет зла на погоду. Мы просто, как в детстве, молча внимаем шуму воды и чувствуем спиной теплую древесину ствола. Детство. Как ты не к месту явилось сюда! А еще и притащило с собою дождь. . Ты помнишь, лейтенант Ангара, свое детство? А ты, капитан Ахиллес, еще не забыл, что это такое? И зачем вы оба так торопились из него убежать? Когда же всё это прошло? Где же сейчас все гитары, надрывно певшие у школьных костров? Где выпитое украдкой вино, где наши первые растерзанные цветы, которые срывали не для букетов, а для гаданий? Где все ребята с соседних парт, и кто сегодня из них выйдет к доске? Где они все? Куда потерялись вчера? Какой последний звонок их выгнал из класса? И когда кончится эта длинная перемена. Где же ты, школа. Где же ты, детство. Почему всё это прошло. Потому, что мы плохо учили уроки. Сбегали с занятий, не слушали учителей, не пошли в институты. Дерзкие двоечники, бестолковые троечники и легкомысленные отличники, чей выпускной из детства звонок прозвучал не бронзовым колокольчиком, а громким ружейным выстрелом. После которого еще не каждый устоял на ногах. Взрослая жизнь стреляла из настоящего оружия в наше детство, и положила его наповал. А большая перемена, на которую однажды мы вышли из класса, оказалась длиной в человеческий век. Мы уезжали из детства сразу и навсегда. В сапогах подбитых железом, в грубых шинелях, в мрачных военных эшелонах. Уезжали в те страны, где вместе с сапогами отрывало и ноги, где на саван перешивались шинели, где все малодушные награждались пожизненным званием «Трус!» Уезжали в ад. И верили в счастье. Верили, что обязательно победим, что останемся живы. Мы покидали детство и думали, что еще вернемся в него. Такие же, как и прежде, веселые и молодые. И придем в свою школу, и встретимся со всеми из класса. Да вот никто никуда не пошел. Уже не смогли подняться для этого мертвые, и передумали возвращаться живые. Нас не было больше, веселых и молодых. И нам стали не нужны ребята из класса. Мы вдруг увидели, какая непреодолимая пропасть легла между нами. Потому что они пошли в институты, и их детство совсем не кончилось со школьным звонком. Оно так и продолжало тянуться и неясно, когда собиралось пройти. Они стали для нас такими детьми — ребята из нашего класса. И только когда мы увидели их, тех, кому не досталось беды, мы поняли, наконец, что у нас БЫЛО детство. Я помню: шел дождь, когда военкоматы садили нас в эшелон. Последний дождь нашего детства. . Уже погибает заря. Поднимаясь из преисподни, назначает нам в Грозном свидание ночь. Выплакав все глаза, поет свои горькие песни, пришедший из детства дождь. Смирно, лейтенант Ангара! Ни звука, капитан Ахиллес! Держаться прямо, когда по вашему детству устроил поминки дождь! . Темная ночь собирает нас с городских улиц в отдел. Так никто и не встретил за целый день ни одного иностранца. Построив РОВД, начинает разглагольствовать Рэгс: — Завтра в город приезжает делегация ПАСЕ. С утра мы выставляем наряды от Минутки до 31-го блок. — слыша нарастающий ропот, он осекается на полуслове и добавляет, — Надо будет постоять немного. Часика два. Рэгсу напоминают из строя, что он не просто часы путает, а дни перепутал. Кто-то горланит из задних рядов: — А сегодня, что?! Репетиция была? У Рэгса в запасе постоянный ответ: — Нас неправильно информировали. Нас неправильно информировали, — все тише булькает он, и, покраснев, струхнув перед возмущенным строем, шныряет за спину Тайда. В атаку переходит начальник и не обещает жизни легкой и спокойной: — Вы, это чего?! Да, я вас. Да, я вас научу работать! Теперь всё. Теперь, как раньше, не будет. 2 июня 2004 года. Среда. То, что не удалось вчера, должно сбыться сегодня. У 31-го блокпоста мы с Бродягой встречаем колонну ПАСЕ. Бродяга, как и всегда, невозмутим и рассудителен. Он целиком занят подсчетом рублей, что обещает этот контракт. Сколько выплатят ему за годовую командировку, если здесь не бросит концы. И сколько дадут семье, когда это случиться. Считаем вместе. Получается, что в финансовом плане выгодно помирать. Больше сумма. Зачем нам нужны эти деньги. Да просто нам негде жить. Годы и целую жизнь мы скитаемся по баракам, общагам и съемным квартирам. И не знаем, как обрести собственный угол. Не знаем других средств, кроме Чечни. Бродяга — «афганец». Ему за сорок. В далеких восьмидесятых он ползал в горах Гиндукуша, и в одном из боев был захвачен душманами. Те не стали резать солдата, заставили принять свою веру, а после обменяли на собственных пленных. Это тайна Бродяги, которую он бережет от чеченцев, и которую я обязательно разболтаю. Не в Грозном, а после. — Я с Чечней одной веры, — говорит он. — Одной веры с чеченцами. Но я русский. Хотя и думают, что еврей, — уже со смехом добавляет «афганец». Еврей в Бродяге жив и сейчас. Взять те же деньги, что выше. В прошлую командировку 2001 года ему сватали в жены молодую чеченку. Давали приданое и запросили смехотворно малый калым. И Бродяге до сих пор не разобрался, как нужно было тогда поступить. — Когда не был уже женат, взял бы. Моя-то совсем уже, это. — мечтательно улыбается он. Но, что значит «это», он не дает объяснений, а мне такое не интересно. Падают в прошлое минуты и неумолимо уходят часы. Кончилось утро, подсохла роса, добралось до своего зенита и стало заваливаться за трубы заводов горячее грузное солнце. Сменилось на блокпосту несколько нарядов Приморского СОМа. Прошли мимо нас несколько сотен машин. Уже вечером по дороге проносится колонна ПАСЕ. На всем газу, подпрыгивая на ямах, с сиренами и огнями, без флагов и опознавательных знаков. Мы даже не вышли на обочину кого-то встречать. А просидели под деревом на газовой рыжей трубе, откуда и наблюдали весь маскарад. Нам ничего не нужно, кроме сигнала «Съём». Но мы еще долго ждем свой отбой. Проходит несколько часов и подбираются сумерки. Никто не снимает нас с улиц. «До особого распоряжения!» — как заведенный, повторяет в эфире кровосос Рэгс. Это «особое распоряжение» он должен провозгласить лично. Но Рэгс трус и боится любой ответственности. А потому надеется, что этот приказ, расслабиться, дадут из управления МВД. А там, естественно, дела нет до каких-то там участковых и ППС. И мы погибаем на улицах. . Проходит в отделе запоздавший вечерний развод. Прослушав все громкие речи, мы разбегаемся по двору. А через пять минут устраиваем сбор контры у крана с водой . Тазы, ведра, кружки, шутки да прибаутки, запах дешевого мыла и еще какая-то живая легкая радость. Кончился трудный день и всё будет у нас хорошо. В середине ночи я выбираюсь на пост. В городе нечем дышать. Давно его бросило солнце, да только не стало прохладней. Стоит без движения воздух и семь потов сходит с живого. По черному раскаленному небу блудят метеоры и, не долетев до земли, сгорают светила. На измолотых в песок улицах стоит эхо канонад, и носятся друг за другом случайные пули. И не дождаться минуты гробовой тишины. В Шатое подорвано два УАЗика с ОМОНом. Ранено шесть человек, о погибших ничего не известно. 3 июня 2004 года. Четверг. Заявление от женщины. Сорок четыре года. Жалуется на мужа: лупил ее почем зря несколько лет подряд и вот в прошлую пятилетку выгнал из дома. Из ее дома. Муж жил там нахлебником. Выгнал жену и поселил в доме свого сына от прежнего брака, засранца и забулдыгу (Характеристику дает потерпевшая). Заявительница с 12-го участка — бывшая вотчина Неуловимого, так бесславно отправленного Тайдом на пенсию. До этой трагедии — дня своего увольнения — Неуловимый, оказывается, уже «работал» по заявлению. И вот как: участковый стрёсс с мужа пятьдесят деревянных рублей за обещание замять дело. Почему так мало? Да потому что Неуловимому не важна сумма. Он выше этого и подходит философски к любой взятке — главное взять! Когда-то, в самом начале своей карьеры, он брал побольше, но вот что-то совсем обмельчал. Местные, которые уже знают Неуловимого, редко дают ему на лапу больше сотни рублей. Не потому что жадные. А потому что знают: Неуловимый — трус. И он просто побоится просить больше, а не взять того, что дают, не сможет. По стопам Неуловимого семейной бедой занимался Рамзес Безобразный. Но, видимо, взятки ему никто не давал, и дело с места не тронулось. Женщина дошла до Тайда. Сейчас мы с Ахиллесом сидим перед Безобразным и слышим от последнего: — . По закону поступать надо. По правде. Решением суда. По Корану. Поговорить, убедить, помирить. По закону пусть делают дураки. По беспределу — это моё. Мой план прост: схватить злодея, составить подложный материал по мелкому хулиганству и отправить его на трое суток посидеть в камере, а по освобождению повторить процедуру. И так до полного выселения «дяди Тома» из занятой хижины. — Нормально, — соглашается Ахиллес, — План сделаем по хулиганке. Второй протокол я пишу. На адресе мы выбиваем сапогами фанерную дверь, и никого за ней не застав, уезжаем несолоно хлебавши. Но будет день и всё будет. Пока мы на 12 участке наводили свои порядки, весь отдел седлал коней и умчался охранять стадион «Динамо». От кого, для чего и на сколько — неинтересно. Весь день мы прячемся в кубриках и никуда не выходим. Поймают — пошлют на «Динамо». Вечером нас собирает на совещание Тамерлан. Служба участковых стоит перед пропастью. За май месяц ни один из нас не раскрыл преступления, которое тут ежедневно нужно позарез. Потому что горит План! А наша милиция держится только на Плане. Мало кого волнует, где мы возьмем раскрытые преступления. «Подбросьте гранату или наркотик, — часто говорят командиры, — Не ждите, пока граждане сами что-нибудь совершат». Следовать такому совету — дело совести тех, у кого ее нет. Что же касается самих граждан, то они, с точки зрения милиционеров, просто возмутительно живут на земле. То совсем не совершают никаких преступлений, что встает вопрос: не пора ли распускать милицию? То, наоборот, так «дают стране угля», что впору возвращать «красный террор». И от обоих из бед страдает наш План. — Вы понимаете, что конец службе. — пытается что-то открыть для нас Тамерлан. — Что мы — воздух и ничего больше. Что нас просто нет! Ну, это уже перебор! — Как это нет?! Тут мы! — почти обижаются все. Преступлений, о которых говорит Тамерлан, здесь — пруд пруди! Убийства, грабежи, разбои, вымогательства, поджоги, похищения людей. Да вот не раскрыть их стоянием на блокпостах, на стадионе «Динамо», да по всему городу. Да еще с добрейшим таким отношением, когда каждый день тебя унижают, да каждый миг тебе угрожают. Не бандиты с городских улиц. Родное начальство с собственного двора. Да ладно, своё начальство. С ним мы как-нибудь договоримся. Наше горе не Грозный, наше горе Москва. Это оттуда шлют нам гуманные западные законы, по которым, пойманные преступники получают мизерные, смешные срока. И чем страшнее само преступление, тем быстрее выйдет на свободу преступник. И, наоборот, чем меньше украл, тем дольше будет сидеть. У нас просто опускаются руки, когда в наших судах оглашаются приговоры. А еще эти компании по разоблачению «оборотней в погонах». Компании, от которых ничего, кроме вреда. Как там говориться: когда начинается чистка рядов, то редко доходят до первых рядов. Кто знает хоть одного «оборотня-министра»? Никто. У всех на устах рядовые да лейтенанты. «Оборотни в погонах». А ведь они были патриотами этой страны. Профессионалами своего дела. Это они долгие годы, ради других и за других, сидели в засадах, недоедали, теряли семьи, забывали о собственной нищете, ради счастья других, скитались по казенным углам, жертвовали собой, подставляли свою грудь, прикрывая чужую. А что получали взамен? Нары, суды и срока. Им, милиционерам, не верили, когда шили дела. Верили тем, кто вчера грабил и воровал, а сегодня писал кляузы и клеветал. «Оборотни в погонах». Лишь год прошел с того дня, как из меня делали «оборотня». Наркоман кидал в прохожих бутылки, а при задержании ударил меня в лицо. А после пожаловался в прокуратуру о неправомерном применении к нему силы. Его жалобу долго мурыжили у прокурора и, что ни день, так ждали меня у дверей. С признательными показаниями о нападении на порядочного гражданина. А он, этот порядочный гражданин, гулял на свободе, продолжал колоть себе героин и только смеялся, рассказывая всему району, как расписал рожу менту. И никто не собирался его садить. Если и должен был кто-то сесть — это я. Не знаю, что там произошло, что от меня отвязались. Несколько месяцев я боялся кого-то задерживать. И проходил мимо всякого хулигана. Вот и сейчас нам всё равно, что хочет от нас Тамерлан. — Да мы ничего не видим. — даже не старается никто оправдаться. — Да мы ничего не знаем. Мы ищем каждый день преступления. Просто еще не нашли. Исправимся, командир. Днем на Минутке русские милиционеры Временного отдела подрались с местной милицией. Что там произошло, толком не ясно. В драку ввязался, подъехавший на подкрепление своим, Чеченский ОМОН. Подмога пришла и к временщикам. Русские были побиты. Днем в Ленинском районе кадыровцы убили на улице человека. По другим данным трех человек. 4 июня 2004 года. Пятница. Вчерашний день снова прошел без подвигов, и Безобразный посвящает сегодняшний раскрытию преступлений. По этому случаю даже назначается отдельная группа: «спецназ участковых». В группу вхожу я, Ахиллес и Толстый Бармалей. Безобразный ставит сто задач одновременно: поймать наркомана, грабителя, вора, чеченского боевика, и пару арабских банд. Это называется: «Иди туда, не знаю куда. » В 09.00 мы втроем выходим за ворота. Час развозим, залежавшиеся у Бармалея повестки, и к 10.00 уже закрывает тему с поиском преступлений. Бармалей высаживает нас у кафе, дает последние наставления и обещает появиться к вечеру. — Бабенку навестить нужно, — объясняет он. — Что за красавица? — Не то, чтобы какая знаменитая, но для меня по моей бедности подходяще. — улыбается Бармалей и дает по газам. Мы сидим в кафе и никуда не торопимся. Такие же аховые работнички чеченцы с утра гоняют в соседней комнате бильярд. Когда нет зачисток, все эти Ахметы, Магометы, Вахи да Ибрагимы, круглый день вместо автомата держат шар или кий. А все русские или пьют или спят. Во всем отделе нет человека, кто бы смог организовать для нас работу. А сами работать мы не хотим. «Мы же служим. Позовут в бой — пойдем», — говорим мы себе и почти успокаиваем совесть. Служба и работа — вещи разные. Мы, контра, ехали сюда не за работой, а за войной. Что до чеченцев, то они вряд ли пришли в милицию за тем и другим. Им просто нечем себя прокормить. В Республике редко, где платят, кроме милиции. . Что-то никак не срабатывает с раскрытием преступлений. После обеда Тамерлан и Рамзес строят участковых под окнами Тайда, ведут счет по головам, недосчитываются половины и, упаковав всех в автобус, отправляют на проспект Ленина, где по прочным слухам вновь разбирают дома. Старший нашей команды Рамзес Безобразный. Ворона в павлиньих перьях, он по прибытию на проспект важно вываливается из автобуса, неторопливо плывет к развалинам и что-то каркает своим хриплым басом. За обочиной тают многоэтажки. На расшибленных головах развалин сидят с кирками и ломами местные оборванцы — грязные, все в каких-то лохмотьях, пугливые люди. Они привязывают к балкам тросы, бегут прятаться на нижние этажи, и КАМАЗ, потянув за тросы, одним рывком выдирает из дома половину стены. И все бросаются раскалывать стену на кирпичи. Между руин маячат солнечные цвета «натовских» камуфляжей. Кадыровцы. Всё ясно. «Кормятся» с этих домов. Пока местные и Рамзес что-то выясняют в кадыровцами, вся эта трудовая банда, пользуясь моментом, медленно расползается по щелям. Кто-то пропадает в «зеленке», кто-то прячется за стеной, кто-то под плиты хоронит ломы. Один из таких симулянтов, схватившись за сердце, пытается проскочить у меня за спиной. Я поворачиваюсь и, замерев, молча смотрю ему в глаза. Чеченец останавливается и со вздохом выдавливает: — Поди, сердечника не будете забирать. Я даже не двигаюсь с места: — А дома разбирать — мотор не шалит? Мужик еще сильнее вцепляется в сердце: — Так, я ведь только кирпич перекидываю. — И ничего? Не болит? — А что тут такого? Я сам слышал, как Путин по телевизору сказал, что всё разрушенное надо сносить. Что новый Грозный построит. — И, что, Путин тебя назначил здесь разбирать? — Нет. Ну, он же сказал. Я сам слышал. — Не ври. Другое сказал. Мужик уже «влип» в спор и не собирается уходить: — Ну, а что здесь такого? Мы все-то не разбираем. Только которые нужно. Но я устаю: — Ты, кто такой, знать, нужен дом или нет? Тебе волю дай — весь Грозный по кирпичикам разнесешь, всю Чечню. Управы здесь на вас нет. В Россию бы. Сразу б на много лет загремел. Чеченец хитро спрашивает: — А здесь не Россия? — Какая Россия. Вор на воре. Уйди от меня. Но мужик уже готов сложить голову за свою правду. Он говорит о несчастьях семьи, о голоде, о несправедливости, о нищете, что нечего одеть на себя, что не может выбраться из нужды. И мне уже нечего сказать этому человеку. Проходит несколько минут, и я разбираюсь во всем спектакле. Со слов этого же «сердечника», полмесяца назад Рамзес Безобразный взял с его бригады мзду в пятьдесят тысяч рублей. Тогда они разбирали соседний дом и еще не находились под крышей кадыровцев. Теперь Безобразный, поскольку с кадыровцами ему не справиться, притащил сюда всех участковых. Для дележа добычи. Но чеченцы очень редко идут против друг друга. Нынешняя война — почти исключение. Тоже и здесь. Никто не собирается драться за эти дома. Наши чеченцы мирно разговаривают с кадыровцами и вскоре решают всех работяг разогнать по домам. Куда-то пропадает «сердечник». Перед самой посадкой в автобус я замечаю его на дороге. — Стой! Стой, тебе говорят! — второй раз на дню я пытаюсь его задержать, и сам шагаю навстречу. — Куда вы все? — Завтра придем, — говорит мужик. — Ваш начальник сказал, не будет нас трогать. — За пятьдесят тысяч? — уточняю я. — Не знаю. Как сторгуемся завтра, — серьезно рассуждает он. Я тороплюсь уехать со всеми. На автобусной остановке стоит старик чеченец. Он присутствовал здесь с самого начала. Вижу его глаза. Если бы они могли говорить, я бы услышал: «Мародеры!» Тамерлан встречает нас в кабинете и, сразу поняв, что произошло, тихо спрашивает: — Почему никого не привезли? Чеченцы объясняют ему ситуацию. Начальник темнеет в лице и, сложив руки, устало роняет в пол: — Не могу я больше работать. У этого Безобразного один кирпич в голове. На меня уже люди косо глядят, будто я с ним поборами занимаюсь. Неудачный поход по кирпич плавно переходит в рейд по контрабанде бензина. Вдоль того же Ленинского проспекта мы собираем огромные двадцатилитровые бутыли с самоварным бензином. Ими заставлены все дороги в городе. На каждой из бутылок висит табличка «Россия. 9 рублей». Так как Чечня тоже Россия, то не может быть претензий к производителю. Как правило, с появлением на горизонте милиции, хозяева прячутся кто куда, а бензин отставляют на произвол судьбы. Однако есть и такие, что отчаянно защищают свое имущество. Неприятная сцена у одного дома: Мы загружаем в УАЗик, стоящие на обочине канистры с бензином. В одну вцепилась седовласая женщина и что-то кричит по чеченски. От ее слов приходят в ярость местные участковые. У женщины вырывают канистру и, решив, что этого мало, идут к ней во двор искать остальное. Но искать ничего не нужно, все банки и склянки стоят на крыльце. Бен Ладен разбивает о камень бутыли. На женщину страшно смотреть. Будто мы отняли у нее душу. Но, может, мы отобрали гораздо больше — кусок хлеба в голодный военный год. После вечернего построения мы по привычке тянемся за Тамерланом в кабинет участковых. Но тот зло отрезает: — Не буду у вас совещание проводить! Все равно ничего не сделали! 5 июня 2004 года. Суббота. Время 08.00 утра. Не в меру крикливый и суетливый Рэгс — великий зверь на малые дела — собирает нас на зачистку. У него куча вопросов: зачем зачистка? все ли собрались на зачистку? знаем ли мы, что зачистка? готовы ли мы зачищать. Только Рэгс не знает ответа на самый важный: где будет зачистка? Он шныряет между рядов и подобострастно спрашивает у нас: — Кто-нибудь знает. Кто-нибудь знает. Обычно в такие минуты, когда Рэгс себя не помнит от страха, он, уповая на божью милость, просто выгоняет нас за ворота единственной фразой: «Идите на зачистку!» Часто даже не сказав направление. Но сегодня намечается что-то неслыханно серьезное, а потому, боясь снова попасть под раздачу за тупость, дальновидный Рэгс решает собрать нас через час, пока выяснится вопрос: где? В 09.00 и 10.00 мы еще дважды репетируем построение на зачистку, пока в 11.00 не объявляется контрольное. И, наконец, с четвертого захода перед нами появляется цель: контрабандные нефтеколодцы и нефтезаводы Старых Промыслов Грозного. Задача: сжечь, растоптать, растерзать. Проходит погрузка в единственный автобус отдела — ржавое прострелянное решето, которое тащит нас в Старые Промыслы. За городской чертой чеченцы показывает на небольшие вдоль дорог холмы. Здесь в 2000 году расстреляли колонну Сергиево-Посадского ОМОНа. Кто в кого бил, непонятно. Наши говорят, что чеченцы положили ОМОН. А те утверждают, что русские постреляли друг друга. Правды нигде не сыскать. Но две версии таковы: Колонну самостоятельно раздолбили со своих блокпостов два русских ОМОНа, Свердловский и Подольский. Им объявили, что в город под видом милиции прорываются боевики, а они, совсем по-русски, сначала открыли огонь, а потом принялись разбираться, чьи машины горят на дороге. Вторая версия точно такая же, с той лишь разницей, что вместе с двумя ОМОНами колонну жгли, севшие на соседних высотах боевики. На которых после, как на единственных виновников трагедии, и попытались всё свалить в штабах Группировки. Тамерлан останавливает автобус в чистом поле у высокого земляного холма. Мы — толпа из трех десятков участковых и пэпсов — высыпаем на воздух. На севере встают из зеленой травы толстые кривые горбы Терского хребта. За ними, не видный отсюда, несет свои волны безудержный Терек. Его видел Лермонтов, Пушкин, Толстой. Столько минуло дней, столько пролилось крови, а она так и не потеплела, холодная вода Терека. Бродяга, что вечно не может сидеть, первым лезет на холм. Под общий хохот ему вслед кричит Тамерлан: — Завещание написал? Я бросаюсь вслед за Бродягой и думая только одно: «Не подорваться б на дикой мине. «, обгоняю его у самой вершины. За нами увязывается Плюс. Здесь на фоне далеких овечьих стад, на фоне черных столбов горящей нефти, мы по очереди фотографируем друг друга. У автобуса скапливаются машины Старопромысловского РОВД. Вот к кому в помощь нас прислали сюда. Старший от их отдела молодой контрактник старлей только разводит руками, когда к нему обращается Тамерлан: — Боевое распоряжение на руках есть? План действий на случай ЧП? Кроме автоматов что-нибудь есть? Поддержка какая будет. — Ничего нет, — печально говорит он всю правду. — Поддержки не будет. К нам никто не придет. Тамерлан отходит в сторону и собирает нас в кучу. — Нам дела нет до этих колодцев, — объявляет он всем. — После первого взрыва здесь будет вся армия Кадырова. У нас против них ничего нет. Даже бумаги, что мы тут делаем. Потом, когда начнут собирать убитых, в МВД скажут, что мы сами сюда пришли. Там мигом про нас забудут. Моё решение — все, кто куда! В отделе раньше 16.00 не появляться. Меня не подставлять. Кому надо домой — домой, кому за водкой — за водкой. Всё! Отдыхайте! Только нормально отдыхайте! — выкрикивает он с надрывом. — А то вы работать ни черта не умеете, и отдыхать ни черта не умеете!. Я перебиваю Тамерлана: — Кто сказал, что мы отдыхать не умеем? Тот, улыбнувшись, отмахивается от меня: — Ангара умеет отдыхать. Едва отвернулся — пропал человек. Мы уезжаем домой. Оставшись на месте, стоят вдоль дороги русские и чеченцы Старопромысловского РОВД. Они горько смотрят нам вслед и ничего не могут поделать. Кто-то из них держит нас за предателей, а мы все, как один считаем, что единственный, кто здесь прав — Тамерлан. С Ахиллесом, Бродягой и Сквозняком мы идем коротать день в летнем кафе. Где-то со стороны Промыслов доносится нарастающая стрельба. Вслед за автоматными очередями ложатся частые разрывы подствольников. Мы переглядываемся: сбылось всё, о чем говорил Тамерлан. У кого-то работает рация и слышно в эфире, как поднимают по тревоге отдел. Но там просто некому вставать в строй. Мы, кто должен бежать на подмогу, по-прежнему просиживаем в кафе. Мы не можем подвести Тамерлана. Рация надрывается целый час. Никто не пришел на тревогу. Так и не дождались от нас подкрепления Старые Промыслы. И там постепенно стихает стрельба. Чем всё закончилось, не знает никто. В 16.00 с интервалом в пять-десять минут мы по очереди просачиваемся в отдел, где падаем спать. Вечернее совещание. За старой школьной партой качает головой, вернувшийся из кабинета начальника Тамерлан: — Вот тебе, блин, и отцы-командиры. Рэгс даже не спросил меня, что была за зачистка, где была и, чем завершилась? Участковый чеченец вторит ему: — Он не помнит вечером, как начиналось утро. Я у него как-то отпрашивался на день домой за город, а потом получил выговор, что отсутствовал на работе. «Я, — говорит, — забыл записать твою фамилию и думал, что ты сбежал». 6 июня 2004 года. Воскресенье. День окончания истории по недавнему заявлению женщины, которую вышвырнул из дома супруг. Вышвырнул из дома, забрал все документы и теперь ей не верят в суде. Поганая история, и сегодня по ней наступает поганый конец. Начинал это дело старший лейтенант Неуловимый, продолжил капитан Рамзес, а навеки похоронил лейтенант Ангара. Утром мы приезжаем по адресу на 12-й участок, где вновь не души. Соседи отмалчиваются, не собираясь рассказывать, куда сбежали сын и отец. На всякий случай, я прошу передать обоим большущий привет и обещание проредить их зубы, если не прибудут в отдел. И вот чуть позже является сын — еле передвигающийся больной. «Наркоман» — определяю я с первого взгляда. За наркоманом ковыляет кривая на левый глаз жена — такая же убогая, как и муж, разве, что не сидит на игле. «Кого тут лупить. » — расстраиваюсь я и, задав пару вопросов, отправляю обоих за отцом — самим душегубом. Последний приходит в обед. Редкостной породы мерзавец. Таких видно сразу. Одет чуть ли в халат муллы, — святой человек! — угодливо держится и будто заранее готов писать явку с повинной. У такого, что ни разговор, то заговор. И он с порога бьет по ушам: — Я из мечети иду. Молился за ваших русских мальчиков милиционеров. За таких, как ты. Наши — чеченцы, от них толку нет. Деньги возьмут — и никакой справедливости. Я чеченцам не верю. В русских лишь верю. Что эта дура про меня говорила? Что бью я её. Да меня Аллах в рай не возьмет, если я зло причинил. Ты бабам не верь, они только жалуются. Строго суди! Если я виноват — всю жизнь отсижу. Всю жизнь! — еще раз гаркает он, и уже надменно смотрит в мои глаза. Он шел сюда трусом, а, видя, что его не встретили палкой, стал храбрецом. Я собираю у себя всю семью: отца, сына и саму заявительницу. Достаю бланки протоколов и готовлюсь проводить принудительное выселение из хижины «дяди Тома». Готовлюсь стряпать фальшивое дело по мелкому хулиганству на обоих чеченцев, чтобы оставить сегодня их здесь ночевать. Оставить завтра и послезавтра. Пока не уберутся из чужого жилья. Как и оказалось, одно дело, молоть языком, другое, отвечать за слова. Заметно приуныли два мужика. Заметно оживилась хоть однажды нашедшая справедливость женщина. Но всё это напрасно. Остается всего минута до катастрофы. Дежурный по РОВД не принимает у меня бумаги. — Мы не можем кого-то садить. Это не по закону, — негромко говорит он с крыльца, и его еще не слышат мои арестанты — Здесь будет разбираться лишь суд. Мы даже за хулиганку не можем садить без приговора суда. У нас не тюрьма здесь. Не понимая, что делаю, я повторяю перед всеми слова дежурного: — Мы не можем кого-то садить. Это не по закону. У нас не тюрьма. Вспыхивает радостным огнем омерзительное лицо отца. Расслабленно опускает сложенные на груди руки наркоман сын. Срывается с места и кружит по плацу женщина. — Зачем, зачем, — твердит она, — зачем вы им рассказали? Они и знать об этом не знали. Им бы хватило лишь вида решетки. Я-то их знаю. Поворачивается спиной и пропадает с крыльца дежурный. Я комкаю в руках обесценившиеся протокола. Чеченцы берут у меня из рук паспорта и молча идут к воротам. Перед тем, как исчезнуть, оборачивается отец. — Вот и рассудил нас Аллах, лейтенант! — победно провозглашает он. Мы остаемся с чеченкой вдвоем. Она не знает, что делать дальше. Только что, и теперь уже навсегда, лейтенант милиции отобрал у нее дом. Ей никогда не выиграть дело в суде. — Вы приходите, если чего. — стараюсь я не глядеть ей в глаза. — Зачем уже. — с отчаянием восклицает она. . По просьбе Ахиллеса Большой Бармалей везет нас на междугородний городской телеграф. Держа в огромной руке маленький «жиговский» руль, он откупоривает второй пивные бутылки и опрокидывает их в глотку. Переговорный пункт на улице Ленина — измочаленная девятиэтажка, в которой гуляют ветра. На всё здание единственное оконное стекло — телеграф. Внутри четыре пластиковые кабинки, выбеленные известкой стены, рассохшиеся деревянные стулья, мелкая лампочка под потолком. Мрак да нищета. Озираясь по сторонам, поторапливает нас Бармалей. Слишком часто убивают на этих переговорных пунктах. Но, принявший на грудь Ахиллес, никак не может выговорить свои полтысячи рублей. Я звоню Эсмеральде — зеленоглазой красавице из Барнаула. Пытаюсь что-то сказать о себе, но ей нынче не до меня. С апреля месяца в Чечне находится ее брат. Где точно, она не знает, а я напрасно называю аулы и города. ————————————————————————————————————— Июль 2010 года. Эсмеральда!.. Как счастливы мы были с тобой у этого телефона! Как верили, что всё пройдет хорошо. Мы ведь еще не знали, какую страшную беду готовит нам жизнь. И, что она будет длиться долгих шесть лет. ————————————————————————————————————— Бармалей возвращает нас в РОВД, где Ахиллес уходит с Арой и Сквозняком пробовать водку, а я падаю спать. Будит меня вечерняя тревога. Нас собирают на подавление каких-то беспорядков, охвативших Ленинский район города. Ого. Седлай коней! Кто остается — трус! Но для каждого, кто в строю, это удивительно и тревожно. Никто не может понять, что там за беспорядки, если до сих пор не слышно стрельбы. Всё до того подозрительно, что кто-то ворчит, мол, неплохо бы дать в подмогу комендантские БТРы. Колонной из четырех машин мы катим через засыпающий город, — полсотни бродячих артистов, сделавших из опасности себе ремесло. По Грозному течет прозрачный вечерний туман. На обезлюдевших улицах, словно в закрытом музее, стоят пыльные памятники седой старины — разбитые каменные палаты, где давно не накрывают столы. Спешат погаснуть редкие окна дворов. Это самое безмятежное время — мертвый час, в котором еще не стреляют вокруг. По рации проходит «Отбой». Ленинский РОВД без посторонней помощи справился с беспорядками. И мне жаль, что не пришлось поучаствовать в драке. Последние грязные слухи: Намедни готовится в генералы Безобразный Рамзес. Скоро он должен покинуть незавидный свой пост заместителя Тамерлана, чтобы стать правой рукой самого Рэгса. Хороши будут два командира. Один легендарно туп и труслив, второй надувала и вор. Больше всех этой новостью удивлен Тамерлан. Сев в свое кресло, он молча жует губами и, наконец, говорит: — Ты гляди, какая карьера. Не зря, видать, Рамзесом зовут. В фараоны идёт. 7 июня 2004 года. Понедельник. Когда у Безобразного нет на заметке, кого можно ограбить, он требует от нас раскрытия преступлений. Так и сегодня. Рамзес сидит за столом, хрипит, кашляет, и матерится, что, мол, совсем плохи наши дела. «Да, да. Надо раскрывать. «, — ездим мы ему по ушам, радостные, что нет Тамерлана. Который, известное дело, крут с нами, и не дает никакого спуску. Все идут «раскрывать преступления». И, словно растворяются в воздухе. В обед меня будит Белка. Он наконец-то нашел время вывезти меня на 26-й блокпост, где по данным разведки стоят наши земляки — отряд Красноярского ОМОНа. Белка, оперуполномоченный уголовного розыска, схлопотал себе имя по следующему событию: собираясь в Чечню, он притащил с родины — глухой сибирской тайги — полмешка кедровых орех, которые глодал ползимы, и шелуху от которых еще всю весну выметали из комнаты. Грызун проклятый. Белка, Павлин и Удав — водитель угрозыска, собрались по своим темным делам в Республиканское МВД. Они высаживают меня перед 26-м блокпостом и обещают забрать по пути обратно: — Иди, знакомься, — напутствует Белка. — И, не обожрись на халяву. Железные ворота в отряд. На воротах белым по черному надпись «ОМОН. Не входи, убьет!» С той стороны появляется снайпер — высокий сухощавый боец. — Кого? — Красноярск. Здорово, земляк. — Ошибся, — обрывает снайпер. Он отрывает от пояса рацию и передает в эфир: — «Щит», подходи. Гости к тебе. Часовой оказался бойцом Биробиджанского ОМОНа Еврейской АО, что стоит тут же в одном дворе с Красноярским. Младший лейтенант, начальник штаба ОМОНа, мужик за тридцать, с глухим тяжелым лицом, забирает меня от ворот. Я сижу в комнате офицеров и из последних сил отказываюсь от пива. В гостях у красноярцев замполит Биробиджана. Держит марку. Весел, подвижен, болтлив и находчив. — Мы своей еврейской командой домой на неделе! — в десятый раз сообщает он остальным. — А вы дальше сидите, пока корни не пустите. Поворачивается командир красноярцев Вадим: — Дуйте, жиды, на родину! Хоть воздух вокруг посвежеет. Я вставляю анекдот: — Экзамен на замполита: десять раз на языке подтянуться. Биробиджанец делает мнимую маску презрения: — Я пятнадцать подтягиваюсь. Случилось то, чего опасался Белка. Не польстившись на пиво, я объелся гречневой каши. Опера приезжают за мной в назначенный час и всей компанией мы летим на 56-й участок на розыск какого-то Исы. С операми мы ходим между домов по мелким и узким улочкам. Я, как единственный автоматчик, озираюсь на углу каждого дома, Белка с Павлином осторожно стучат в закрытые ставни. У них на ремнях болтаются слабые в бою Макаровы. За нашей спиной в бронированном УАЗике сидит в заведенной машине Удав. Он напряженно держит руку на скорости и не спускает глаз с поворота дороги. Как-то неуютно и неуверенно чувствуем мы себя. Недобрая слава ходит за этим участком. И, словно подтверждая её, лишь на мгновение высовываются из окон хмурые местные жители: «Не знаем никакого Ису. » И тут же пропадают за ставнями. Мы ходим по всем дворам. С пробоинами в бортах, стоят, как корабли, давно брошенные жилища. Вся эскадра, что села на мель. Расстреляна взбунтовавшаяся команда, и даже крысы покинули трюм. Никто не выходит из настежь раскрытых дверей. Никто не рад и, не зол нашему посещению. Прочь отсюда! С невероятным облегчением Удав срывает с места машину. На вечернем построении раздает долгожданные подарки Тайд. Вполне заслуженный выговор получает Трутень, по замечанию каждому объявляется Киборгу и Рафинаду. В центре строя самодовольно гукает, фыркает, икает и улыбается Рамзес Безобразный. Этим же приказом, от которого пострадали неудачники участковые, ему дарится должность заместителя начальника МОБ. Той самой правой руки Рэгса. Сбылось страшное пророчество! — Хана нам теперь. — выдыхает немногословный чеченец Шах. Время после развода каждый использует по желанию. Кто-то падает спать, кто-то собирается в патруль, кто-то кушает водку. Майор милиции контрабас Вовочка. Человек удивительной судьбы. Лет двадцать назад попал в милицию, наступил там на винную пробку, и с тех пор никто не видал его трезвым. Добрейшая душа и невыносимый алкаш Вовочка, в принципе не трогал и мухи, и был безобиден, пока рядом не появлялось оружие. Всякий раз, когда его приглашали за стол, в комнате заранее прятали автоматы. Вова это скоро учел и, на всякий случай, начал являться на все пьянки с собственными запасами — гранатами и пистолетом. А так как являлся он еще близко к «трезвому», то никому не приходило в голову заранее обыскать его на пороге. Хотя не было такого милиционера, кто бы хоть раз не отбирал у него гранату. В нашей комнате идет пьянка. Заставлены водкой, салом и помидорами два табурета. На краю двух кроватей сидят Вовочка, Павлин, Ара, Сквозняк да пара приблудных контрабасов с соседнего кубрика. За «столом» звучат похабные тосты и стучат друг о друга стаканы. Где-то у окна бубнит включенный телевизор. Бубнит сам по себе и вроде никому не мешает. Неожиданно встает Вовочка, громко шмыгает носом и, показав пальцем на телевизор, нетерпеливо булькает: — Чей телевизор? — Общий. — даже не поворачиваются к нему. — Сколько? — не унимается Вовочка. (Телевизор черно-белый, советский, мы взяли его по дешевке у каких-то бродяг). — Пятьсот. — начиная что-то подозревать, медленно протягивает Павлин. Вова лезет рукой в штаны и вынимает из широких карманов дорогой кожаный портмоне. Шарит в нем пальцами и, ухватив толстую пачку из тысячных купюр, не глядя, выщипывает из нее три «тысячных». — На те! — сует нам Вова бумажки. Но до нас еще смутно доходит, зачем? Не дождавшись, пока заберут деньги, Вова снова лезет в штаны и достает, запросто там валяющийся, весь в табачной крошке, пистолет Макарова. Он щелкает предохранителем, и поднимает безбожную руку на замешкавшегося на экране мужичка — известного, между прочим, телеведущего Леньку Ярмольника. — Всё! Израсходовал фортуну, — слышим мы приговор. Все виснут на вытянутой руке. Кто матом, кто криком, мы останавливаем покушение на убийство. — Ты, успокой своё блатное сердце, — мудро советует старый Сквозняк, протягивая Вове полный стакан. Вова бросает в карманы деньги и пистолет, глядит на телевизор и, непонимающе пожимает плечом: — Думаете, ваше дерьмо еще кто-то купит. Младший сын погибшего чеченского президента Рамзан Кадыров объявил трехдневный ультиматум, воюющим по Республике боевикам. 8 июня 2004 года. Вторник. Начальство нашего РОВД. Кого ни пристрели — обязательно в толпе зааплодируют. Утренний развод проводит Рамзес Безобразный. Не было еще у чеченцев бая надменнее этого. Безобразный в первый же день правления берет под крыло всю службу ГАИ. — Каждая задержанная машина доставляется в отдел! — чавкая ртом, до верху утрамбованным семечками, наказывает Рамзес. — Для более подробного разбирательства. Не на шутку встревожены доблестные гаишники. Этим-то, что живут на поборы, есть, что терять. Если каждую машину гнать к Безобразному — по миру всей службой пойдут. Как любит на полном серьезе повторять усатый гаишник Кетчуп: «Ведь дети голодные дома плачут». На великое горе самой службе ГАИ достался никудышный, тряпочный командир, что не может молвить и слова за своих подчиненных. Старый пенсионный подполковник, которого, чем меньше трогают, тем он счастливей живет. Когда такие умирают, про них говорят: умер от страха перед смертью. Когда-то этот подполковник принародно презирал капитана Рамзеса и майора Рэгса, а теперь молчит, когда говорит первый и, словно холуй, возит на собственной машине второго. А, когда появляется Тайд, что вообще запросто при всех его материт, подполковник мгновенно каменеет, прилипает к асфальту и покрывается потом. Под руководством такого командира в ГАИ процветает анархия, беспечность и преступления. У каждого милиционера куча выговоров, куча баб по всему городу, и почти каждый подрабатывает «крышей» в каком-нибудь грязном деле. Последний пример: у одного местного гаишника кадыровцы отобрали 12 нефтеколодцев, с которых он кормился целых два года. Сунули в нос пистолет и показали, в какую сторону убежать. «Мне по наследству эти колодцы от Ибрагима (предыдущего гаишника) достались. » — жаловался нам после чеченец. После сегодняшнего выступления Безобразного, гаишники устроили тайную сходку, и решили повременить с доставкой автомобилей. Решили посмотреть, как поведет себя на вечернем разводе Рамзес. С Ахиллесом я заступаю с СОГ. Никаких выездов до обеда, и мы только спим. Дежурный Капитан Кипеж проводит первое за день торжественное построение СОГ. Он странно возбужден, держит в руках очки, и мигает в пространство большими подслеповатыми глазами. — Внимание! — хрипло каркает Кипеж. — Зачитываю сводку последних происшествий. Сегодня в Ачхой-Мартановском районе республики ограблены инкассаторы, — восторженно и наизусть, без всякой бумажки, объявляет дежурный. — Нападавшие поимели в свой щуплый карман (не лишен Кипеж поэтического дара!) девять миллионов рублей. — задыхается он при последних словах. — Девять миллионов рублей. — как эхо прокатывается по нашей шеренге. — Вот это удача! — громко восхищается кто-то. — Неслыханная удача! — поддакиваю я. — . и один автомат, — уже совсем скромно и, будто между делом, добавляет Кипеж. Да, по такому событию следовало объявить торжественное построение! Этот грабеж становится главной темой идущего дня. Среди русских и чеченцев только и разговоров, что про случившееся. Все, как один, забыв, что сами милиция, завидуют вслух грабителям. — Я бы себе «БМВ» купил! — кричит какой-то чечен. — Я б новый дом! — продолжает второй. — Я бы женился! — мечтает другой. Им вторят русские: — Я «Мерседес» бы купил! — Я бы квартиру! — Я бы женился! И отдельно от чеченцев всем хором: — И удрал бы отсюда прямо сейчас. То, что эти девять миллионов объявятся в нашем районе, Кипеж ждал целый день. Ждал любого сигнала и дождался его. В полночь он собирает СОГ. Только что стала известна личность одного из грабителей и адрес его местожительства. Кто-то уже звякнул в отдел и указал адрес. Без всякого прикрытия, с пятью автоматами Кипеж отправляет нас на край города в какой-то, о чем сейчас переговариваются чеченцы, разбойничий поселок. И гонит туда вовсе не за грабителем. — Если будут деньги, везите в отдел! Считать будем здесь! — напутствует он добрым словом. . Миновав, светящиеся бледным холодным светом колонны ж/д вокзала, мы втекаем в паутину черных разваленных улиц. Желтый свет фар пропадает в необъятных пробоинах зданий. Медленно плывут мимо нас перекошенные дома. Огибая воронки, мы еле ползем через этот зловещий, по обеим обочинам строй. Невероятно жутко и тихо в горелом этом поселке, на самом дне земной преисподни. И когда за машиной смыкается тьма, даже страшно обернуться назад. Сколько нас входило сюда живых, и сколько отсюда вынесли мертвых. И какие бы разные не были мы, дурные и злые, добрые и хорошие, всех обезличила смерть. Все мы перед ней, словно дети. Перед строгой своей хозяйкой, перед мрачной своей госпожой. И какая бы дрянная, препаскудная ни была у тебя жизнь, а всё жалко с ней расставаться. Всё хочется вырвать хотя бы минуту перед уходом во мрак. Где кончатся наши дороги? Не в этом ли мрачном поселке на самой окраине Грозного, где на полметра не видно без фонаря? Где в день Страшного Суда не увидишь земли от обилия мертвых. Где за десяток лет всё настолько состарилось, что камень рассыпался в пыль, а деревья проросли корнями в Аид. Где всё это кончится? Когда эти дороги выведут каждого на единственную и главную в жизни. Потому что нет больше сил, терпеть этот путь. Потому что уже столько пройдено, а только всё зря. И на каждом новом перекрестке ты опять разрываешься, куда повернуть. Куда поставить сапог, чтобы миновать военный завтрашний день. И уже всё чаще хочется лишь одного: остановиться. Остановиться, снять сапоги и начать заново свою жизнь. Чтобы не было в ней автомата, чтобы не ехать сейчас сквозь строй обугленных, разваленных до фундамента зданий. Чтобы не ждать этой ночью, что, выйдя из какого-то дома, протянет к тебе свои руки строгая барыня смерть. И посинеет твое лицо от ее холодных рукопожатий. А может, эта дорога та самая, что мы ищем? Может, она и есть единственная и главная в жизни. Потому что, кем бы ты был, когда бы не было Грозного? Как бы стоял за других, когда бы не угрожали тебе самому? Как бы узнавал доброе, если б не видел злое. Никем бы ты не был. Никогда бы не стоял за других, вечно бы путал зло и добро. И был бы ты тряпкой, о которую вытирала бы ноги свинья. Это не обвинение другим, кто не приехал сюда. Но мерило каждому, кто приехал. Кто смог не потерять человеческое, не сделаться трусом, кто не ожесточился и не зажегся ненавистью к Чечне. Кто, если дать ему заново войну или мир, не сможет выбрать покой. Главная в жизни дорога. Я расскажу любому этот маршрут: самая разрушенная окраина Грозного, влево от Сунжи, вниз от ж/д вокзала, через два часа после захода солнца. . В доме, который ищем, давно навела свой порядок смерть. В громадной яме, оставленной авиацией, лежит расколотая печная труба да ржавое железо ворот — всё, чем можно похвастать гостям. И, радостные этой картине, мы второпях отступаем от дома. Когда бы он стоял на ногах, как было бы страшно в него заходить. Пройдя на полной скорости последний клубок поворотов, мы, наконец, врываемся в Грозный. И все, словно солнцу, счастливы синему свету ракетниц, и все, как музыку, слушают пулеметы комендатур и блокпостов. Едва заехав в отдел, из машины прыгают переволновавшиеся озверевшие чеченцы. Они берут в кольцо, выскочившего на встречу Кипежа, и с каждым мгновением повышают свои голоса. Рычат по чеченски, а Кипеж от волнения трещит только на русском: — Не знаю, кто сообщил . Нельзя было ждать утра . Деньги нашли? 9 июня 2004 года. Среда. Сегодняшний мой маршрут — голое поле Минутки да битые-перебитые пятиэтажки у поворота на Ханкалу. Инженерная разведка дорог. Театр немой пантомимы, где всё ясно без слов. Где светят лишь два прожектора, что меняют друг друга. Утром солнце, а до утра луна. Где по всей сцене лежат разбитые декорации зданий и гнутое железо столбов. Мимо которых — общий закон приговоренных к разведке — проходят молча, не нарушая установленной тишины. Инженерная наша разведка. Утренний белый туман — пар с банной лавки — медленно огибая деревья, льет на дорогу свой плотный кисель. Ты делаешь шаг и от колена не видишь земли. Поднимаешь глаза и прерываешь дыхание, сраженный невиданной красотой: Подняв до небес свои башни, стоит в молоке величественный, как статуи древних героев, растерзанный Грозный — сгоревшая наша Венеция, где море — туман. На устоявших скелетах домов, словно остатки одежды, болтаются высохшие лохмотья плюща. Открыты для всех гостей — птиц и людей — неровные широкие окна, вконец запущенные сады. Из-за последней пятиэтажки Минутки, безлюдного «Дома Павлова», поднимается грузное алое солнце. Оно красит туман и уже не белое молоко, а разливное кровавое море плещется в Грозном. И, как после бури, всё тихо и пусто в наш утренний час. Лишь плавает на красных волнах, оставшийся после кораблекрушения хлам — останки потонувшего в собственной крови города. На повороте Ханкальская-Гудермесская навстречу нашему каравану пылит инженерная разведка 15-го военного городка — безликая засаленная пехота. Мы молча киваем друг другу и поворачиваем домой. На Минутке мимо нас пролетают, груженые под завязку Чечней и Россией, ЗИЛы комендатуры и Временного отдела. Утренняя зачистка. Цель — 28-й ПВР на улице Чайковского. Как обычно, едут искать боевиков, да никого не найдут. Все уже заранее предупреждены. С чеченцем Хасаном, что чудом не попал на зачистку, мы завтракаем в кафе. Где-то со стороны Минутки срабатывает фугас. Короткий взрыв да несколько автоматных очередей. Через минуту на «боевой» волне радиоэфира идут последние новости: «На Ханкальской подорвали УАЗик Чеченского ОМОНа. » Хасан сгребает со стола рацию. — Едем? — смотрит он на меня. — Едем! — восторженно подписываюсь я. Мы первые приезжаем на перекресток Ханкальская-Гудермесская. В том месте, где час назад сошлись две разведгруппы, а вдобавок, еще и по переменке обе его «прощупали», виднеется черная взрывная воронка. Рядом еще ядовито пахнет сгоревшей взрывчаткой. Фугас был заложен на редкость бестолково, если можно так выразиться, «кверху ногами», (взрыв пошел криво) да по ту сторону бровки, отчего мы не нашли его утром. Один из местных, торгующий рядом конфетами и минералкой, рассказывает, как омоновцы, дав по газам, стали лупить во все стороны и наделали дыр в крыше его киоска. По видимому, пострадавших не было. — Шпана какая-нибудь укладывала, — уверенно говорит чечен. — Специалисты так не работают. Я сапер. В Советской Армии служил. Своё дело знаю. После «тихого часа», что обычно заканчивается в обед, я выхожу за ворота искать «поработать». Там в двигателе своей «пятерки» ковыряется старый Воин Шахид. С чеченцем я еду на его участок переписывать тех, кто остался. Мы ходим вдоль улицы, где Воин заходит в каждый уцелевший двор и, вызвав живых, аккуратно сверяет их паспорта и записывает в собственный «паспорт на административный участок». Взрослых, детей и даже собак. Я не хожу дальше калиток, а только обдираю у заборов красную перезревшую сливу, плююсь косточками, и во все стороны стреляю глазами. Шахид искренне и тихо по мужски радуется проделанной работе. — Только две улицы осталось заполнить, — бережно закрывает он «паспорт». В моем таком документе конь не валялся. Но я выше этого и никогда не переживал за какие-то записи. Это, в конце концов, не Россия, здесь за каждую буковку можно поплатиться прострелянной головой. Да, если честно, и в России, где-то там в Барнауле, также валяется в столе мой «паспорт» с пустыми страницами. Я получил его прошлой осенью и до самого Грозного тянул ваську за хвост. «Я в Чечню уезжаю. Зачем мне ваш «паспорт»? Меня, может, вообще убьют. «, — веско отшивал я любого начальника. А сам втайне надеялся, что просто сбегу с Барнаула, а все эти нововведения до Кавказа точно не доберутся. И действительно добрались они только недавно, в начале весны. Но тут получилось всё проще. — Совсем не ходил по участку? — не верит мне Воин. — Зачем. Самому мне туда не попасть, а просить кого-то я не люблю. У людей своих дел полно. — Меня попроси, — объявляет свою готовность чеченец. — Да, всё уже сделано! — смеюсь я. — У меня полный «паспорт». Полторы тысячи человек. Правда, все с потолка, и никогда не существовали. Родились на досуге. Всего-то два дня не выходил из кубрика. Воин молчит полминуты. И всё еще сомневается, как можно решиться на такую наглость. — А если проверят? — Забыл, что было последний раз в МВД? — напоминаю я предыдущую субботу. — Когда бы ты был минимум капитаном и сидел в Управлении, ты бы поехал в Алды проверять записи какого-то смертного русского участкового? Воин и сам понимает, что задал глупый вопрос и, широко улыбаясь, твердо и уверенно, произносит одно: — Нет! — Вот и я о них такого же мнения. За моей наглостью стоит трезвый расчет. Записи могут проверить только два человека: Тамерлан и Тайд. Перед первым я оправдаюсь. Второму нет заботы до этой трухи. Остальные трусы или не при делах. Забравшись с Шахидом в последние нежилые дворы, мы обрываем с кустов сладкую рубиновую черешню. На улице час самого невыносимого пекла. Вокруг ничего нет, кроме нашей черешни. Ни высокого дерева, ни одного целого дома, ни собаки, ни человека. Только размолотые фундаменты, только перебитые надвое, натрое стены. Утопленные в земле жилища еще помнят перебегающие цепи пехоты, гусеничный лязг танков и убийственные плевки артиллерийских стволов. По узкой асфальтовой дороге можно пройти лишь пару шагов — остальное завалено кирпичом, крышами, разлетелось под бомбами, затянулось травой. Здесь так тихо, что слышно, как трутся друг о друга листья . Неподвижный, перекаленный сорокоградусной жарой воздух, как грустный страж общей беды, стоит рядом с нами. Из-за расплывшейся глинобитной стены выходит мужик. Здоровый, по пояс голый, с волосатой широкой грудью, в спортивном трико и с огромным ножищем в руке. Не глядя на нас, он проходит так близко, что можно толкнуть, доходит до следующей стены, и молча пропадает за ней. Во, жуть. Мы смотрим во все глаза. Что за чертовщина?! Ааа. Показалось. — Показалось, — говорю я и выбрасываю из ладони раздавленную черешню. . Ни дня без Рамзеса Безобразного! В этот раз ему «дунули» в ухо, что где-то за Минуткой разбирают трамвайные пути, а рельсы сдают на чермет. И происходит это прямо сейчас. Неслыханная наглость для наших дней! Шесть человек участковых, мы едем на двух машинах за злодеями, что не «поделились» с Рамзесом. В отделе нет Тамерлана, и, значит, нет смысла кого-то ловить. Только еще раз обогатить Безобразного. За Минуткой никого нет, кроме привычных глазу руин. Вернувшись на КПП, мы еще полчаса стоим у ворот и не торопимся заходить. А, попав в строй, слушаем, как кипит Безобразный: — С такими, как вы, работниками, скоро всю Чечню разнесут по кускам! Скоро не только рельсы, землю из-под вас станут таскать! А вы так и будете стоять и смотреть. Мы безразлично смотрим сквозь горлопана. 10 июня 2004 года. Четверг. Утро мы встречаем на рынке 8 Марта. Ни много, ни мало, половина отдела: пэпсы, гаишники, участковые. Время 06.00 и по решению Безобразного у нас объявлен двенадцатичасовой рабочий день. До полного уничтожения рынка, который сегодня сравняют с землей бульдозеры Администрации. Судьба ранка решена новым богом районного ОВД Рамзесом Безобразным. Намедни он договорился с Администрацией, что навсегда успокоит их головную боль по этому поводу. Рынок, мол, незаконно возник, стоит не на своем месте и не отвечает санитарным требованиям. Администрация, у которой последнее время начались перебои с получением рыночной дани, утвердила приговор и пообещала бульдозеры. А перебои с данью начались не раньше, как с апреля — мая этого года. С тех пор, как малость освоился в РОВД и подыскал себе жертву астраханский беженец Безобразный. Рамзесу тоже захотелось богатства. И поначалу люди, не разбираясь, кто главнее, он или Администрация, действительно начали сбрасываться в копилку милиционера. Первой возмутилась власть — Администрация. Кончилась прибыль, и там сразу вспомнили, что рынок-то незаконный. Вторыми возмутились люди. Они ведь исправно платили всё это время, а тут начались разборки между двумя вождями и каждому подай его долю. Люди перестали платить. Последним взвился Рамзес. «Они вконец обнаглели. » — ревел он в Администрации и добился бульдозеров. Рынок пора убирать. Никто не платит налоги, ни у кого нет документов. Что такое Санэпидемстанция, слышали в прошлом веке. Но. Куда пойдут эти женщины, дети и старики, промышляющие торговлей с лотка свой единственный узкий кусок пирога? Неужели Администрация или милиция, отобрав их место под солнцем, отыщут новое? Неужели нельзя оставить в покое людей. Первые продавцы появляются в семь утра. Мы курим у еще закрытых киосков, перекидываем с плеча на плечо автоматы, и отходим, когда выкладывают товар. Всем плевать на Администрацию и Рамзеса. Рынок накапливается людьми, обидой и яростью. «Вы всё разрушите здесь?» — подходят к нам женщины, у которых мы каждый день берем хлеб, минералку и водку. «Идите в Администрацию», — советуем мы, и не знаем, куда пропасть от стыда. Но жалок этот поход. Нам видно отсюда — Администрация в шаге от РОВД — как долго стоят эти люди, выжидая, кто выйдет держать перед ними ответ. — Что вам сказали? — уже много после пытаю я Розу — шикарную зрелую чеченку, мимо которой грех пройти мужику. — Это милиция всё завертела. Они готовы помочь. Даже узаконят наш рынок. Надо только налоги все заплатить, — пространно отвечает она, так и не разобравшись, кто виноват. — Но мы не заплатим. Платишь одному — требует второй, третий, четвертый. Уже пытались, чтобы отстали. Не один раз. В обед до рынка доползает бульдозер. Он сваливает на самом краю три бесхозных халупы, — во все стороны доски и воробьи, — и заканчивает разгром. Рынок и ныне там. Присев в обеденный час передохнуть на кровать, я только вечером открываю глаза. Никаких результатов работы за целый день — и я иду на крайние меры. В углу комнаты бесцельно шляется паразит Магомед — тень отца Гамлета. Сегодня он не там перешел проезжую часть, два года живет в городе без прописки и даже не собирается за ней приходить. Итого: два административных протокола в кармане. Магомед покорно пишет свое объяснение (милиция научила меня пяти разным почеркам), расписывается под приговором и, выручив меня из беды, тут же растворяется в воздухе, как никогда не существовавший фантом. Не раз многие мне доказывали, что я провокатор, и пугали в Барнауле и здесь, что когда-то разоблачат: — Приедут по адресу жительства проверять — нет человека. Не жил он там! — Обманул, зараза! — разочаровывал я. — Проверят паспорт — не выдавали такой! — Ну, я-то видел. — Ну, нет в мире такого паспорта! — Подделка. — сокрушался я. — Какой же ты милиционер, если подделки не видишь? — Сейчас такие качественные подделки. Закачаешься! — рекламировал я. — Придурок! Дело на тебя соберут! — Человека-то нет. Здесь, пока сам не расколешься. — наконец, полностью открывал я свой метод борьбы с Планом. Оба протокола я сдаю после развода начальству. Они, как памятник идиотизму, будут лежать в большущей папке до первого удобного случая, когда Тамерлан или Рамзес выйдут из кабинета. Потом будут украдены и оправлены мною в костер. Этот костер инквизиции, где у меня стабильно горят Казбеки и Магомеды, хотя бы через день, да зажигается на заднем дворе. В Ленинском районе города открыт свежий схрон из 12 килограмм пластида, 8 автоматов Калашникова и 15 ВОГ-17. Закончив срок своей службы, подались домой Приморский СОМ и Биробиджанский ОМОН. Остались пусты два городских блокпоста: 31-й перед дорогой в Алды, 26-й за самой Минуткой. 11 июня 2004 года. Пятница. Я встаю раньше всех. Потому что переживаю, что, если не поем утром, то не поем никогда. Утро в кубрики начинается с грохота кастрюль и буханья сковородок. Это поднимает на ноги Сквозняка, у которого одна страсть — умываться. У самодельного в углу умывальника он не меньше, чем полчаса пыхтит, сопит, фыркает, и выносит нам нервы. Старого участкового утром ненавидит весь кубрик! Мои кастрюли и рядом никак не стояли. Когда в углу идет процесс умывания Сквозняка, Павлин и Ара лежат, забив головы под подушки. Уже ни один не спит. Наконец, сползает с кровати Ара. Щупает, под матрасом ли пистолет, проверяет, под кроватью ли автомат, пакуется в затрепанный камуфляж, на лету хватает в ладонь воды, размазывает ее по лицу и исчезает за дверью. Последним, за минуту до построения, со второго яруса слетает Павлин. Мрачнее грозовых небес. Этот ненавидит утро пуще работы. Одевается с фантастической скоростью, хватает оружие, выскакивает во двор и падает в строй перед самым выходом Тайда. Рэгс определяет меня старшим на 26-й блокпост. Сразу после развода весь мой наряд из экипажа ГАИ и двух пэпсов разбегается, кто куда. Меня же за воротами перехватывает Рамзес: — Ты, на блокпост не торопись. Там и без тебя куча народу. По большим делам надо съездить. В убитой бестолковой ездой «девятке» мы колесим по городу по этим «большим делам». На улице пекло, а у нас закрыты тонированные окна. Потому что, не дай бог, заметят боевики. В машине пахнет Рамзесом — и я задыхаюсь от говна. Ездим мы только по своему району, да только по рынкам да, по ларькам. Безобразный вываливает из машины жирное дряблое тело, и сует его в открытые двери киосков. Кто-то сразу отдает ему деньги, кто-то бережет на потом. Все эти «большие дела» — очередной беспредельный грабеж. Мне никогда не понять. Чеченцы так привычны к поборам, что, видя милиционера, даже не спрашивают его, что он за птица, откуда, и от чьего имени требует дань. Не посылают его на все известные буквы. И даже не просят предъявить документ — служебное удостоверение. Которого у Рамзеса нет! Вот Средневековье! . На 26-м ни ППС, ни ГАИ. Но лучше быть здесь убитым, чем оставаться в одной машине с Безобразным. Я выскакиваю на воздух, и собираюсь нести службу на блокпосту. Рамзес наказывает останавливать транспорт, обещает разобраться, куда делся наряд и, наконец, бросает меня одного. Помельтешив у обочин какое-то время, пропустив полсотни машин, я топаю сдаваться в Красноярский ОМОН. Их ПВД (Пункт временной дислокации) стоит тут же, в ста метрах, и там никому не смешно, что меня одного поставили на дежурство. — Как должен участковый нести службу на блокпосту? — не понимают омоновцы. — Безупречно! — объявляю я. У земляков я обедаю, пялюсь в цветной телевизор и сплю. Несколько раз выхожу к воротам и наблюдаю дорогу. Там ничего не меняется. Все также безлюдна одинокая башня блока. Уже близок вечерний развод. Я забыт всеми Рэгсами и Безобразными. Всеми, кроме Тайда, что за отсутствие в РОВД не преминет наградить взысканием. И, сдвинув предохранитель, я топаю в сторону дома. На Минутке меня ловит чеченское ФСБ. Один, сделав шаг в сторону, долго смотрит мои документы, двое других держат меня на мушке. Первый недобро спрашивает: — Зачем один ходишь, русский? Я пожимаю плечами: — Да, не с кем больше. Чеченцы опускают стволы. — Проходи. На разводе снова кошмар. Вдоль строя мечется Рэгс, напрасно призывая нас к подвигу: — Когда отсутствуют результаты работы — это не результаты работы. Вы уже забыли, когда много работали. Из-за вас мы вечно на всех последних местах. Вами никто не гордится. Да, если так будет дальше, рабочий день будет до 23.00! Чтобы все работали! Чтобы всё успевали. За спиной рассуждает кто-то из контры: — Нам какая разница, на сколько будильник ставить, вставать на развод. После того, как лихо притихло, пропали Рэгс, Безобразный и Тайд, мы — все, кем никто не гордится, собираемся на ужин в кафе. Ужин надолго затягивается, переходит в пьянку, и вот пятеро участковых, три русских и два чеченца, встают из-за столов, собираясь по бабам до Хасавюрта. То, что на дворе уже ночь, и на такси предстоит ехать через всю Чечню, мало кого волнует. Один пристает ко мне, пытаясь взять в долг. Я собираю на квартиру, что ежемесячно лезет в цене, и дорожу каждой копейкой. Не пью, не хожу по бабам. Многим не объяснить. Занял здесь только однажды и давно пожалел. — Жмот, — дает мне оценку и отходит этот русский. Чтобы не слыть жмотом, я соглашаюсь занять, иду в РОВД за деньгами и сдаю участкового Вождю — авторитетному контрабасу, заместителю Тамерлана. — Какой Хасавюрт?! Сюда его! — дает он команду. — Вождь вызывает, — подхожу я к заемщику. Тот сразу всё понимает: — Вот, козёл, сдал меня, — улыбается он и шагает за мной. В РОВД мы с Вождем мирно уводим участкового спать. — Где остальные? — по дороге интересуется Вождь. — Уже уехали. — Почему про других не сказал? — Забыл, — мычу я в ответ, не понимая, зачем нужно было сдавать остальных: «Другие-то в долг не просили. » В Хасавюрт никто не попал. Чеченцы сели в такси, по пьянке назвали домашние адреса, и утром очнулись у себя в Грозном. Русские взяли еще пузырь, хлопнули на двоих, и стало уже не до баб. Сегодня ночью в Ленинском районе Грозного взяли банду, занимающуюся разбоями, грабежами и похищениями людей. Трое мужчин и две женщины. Полная машина масок и камуфляжей, и нет оружия. Может, успели сбросить. 12 июня 2004 года. Суббота. История о том, как один еврей продал чеченскому народу русский блокпост. Два дня назад Биробиджанский ОМОН Еврейской АО оставил на произвол судьбы 26-й блокпост города Грозного. Хоть настоящих евреев там, может и было, полчеловека, но весь район полагал, что стоят там жиды, говорил о них, как о жидах, и не стеснялся называть так в глаза. Отряд это нисколько не обижало. Любой омоновец иронически гордился тем, что еврей, и на каждом шагу напоминал об этом другим. — Откуда? — спрашивали их на дороге. — Из Израиля! — гордо звучал ответ. Среди небольшого, в три десятка бойцов, отряда был такой жулик, что даже в этой еврейской компании умудрился заполучить себе прозвище Скользкий. Находчивый и хитрющий, он перед отбытием на Дальний Восток, продал свой блокпост сразу половине Чечни. Взял деньги и, глядя в глаза, объяснил: «Как мы уедем, блокпост забирайте себе. Если будет чего-то не так, заберете деньги у наших соседей — ОМОНа из Красноярска. Я их предупредил. » К слову сказать, сам-то блокпост был никому и не нужен. Сидеть что ли в нем? Нужны были большие бетонные плиты — дефицит военного времени — из которых он сложен. Как только пропали евреи, на блокпост с четырех сторон света рванули чеченцы. Делить шкуру неубитого кота, которая, как известно, и так маленькая. Но сорвалось. . Утром Рэгс вновь направляет меня нести вчерашнюю вахту. Вдвоем с местным гаишником Кетчупом мы появляемся на 26-м блокпосту. Вчера сюда приезжал КАМАЗ и у меня на глазах утащил три, лежавшие перед блоком плиты. «Наши плиты!», — пояснили чеченцы и увезли этот хлам. Вчера я еще не знал про еврейскую шутку. Сегодня с требованием освободить помещение, потому что «Наш блокпост!», или вернуть деньги, к нам подошел каждый второй. Но одно дело плиты, которые валяются на дороге и никому не нужны, другое дело целый блокпост. Каждого такого предпринимателя мы без разговоров отправляли в ОМОН Красноярска. Таким образом, там тоже только сегодня стало известно, что они должны половине Чечни. Всякий, кто приходил спрашивать долг, был очередным поводом посмеяться, да вспомнить недобрым словом еврейскую рожу Скользкого: — Вот тварь! Насколько разбогател Скользкий и сколько теперь он сможет купить у себя на родине блокпостов, мы так и не смогли подсчитать. История с продажей блокпоста была бы не полной, когда бы к ней не примазался известный специалист. Нет, Безобразному не продали блокпост. Да, он бы и не купил. Потому что его карманы работают только в одну сторону — на приём. Ему хватило лишь слуха: «Продан 26-й блокпост!» Сарафанное радио донесло. Безобразный появляется еще до обеда. (Какая энергия к действию у человека!) Поняв, что от нас ничего не добиться, он лично едет в Красноярский ОМОН разбираться. Толстомордый, с низким жирным лбом, он вкрадчиво интересуется у ворот, куда подевались деньги и, кому продан блокпост. Но с ним невежлив и короток разговор: «В Биробиджан езжай». Несолоно хлебавши Рамзес пятится от отряда. За Безобразным на двух «девяносто девятых» к нам подкатывают новые хозяева республики. Не спеша и без суеты перед машинами строятся, обвешанные оружием, кадыровцы. — Русский? — приглядываются они ко мне. — Ничего здесь не продаете? Я неопределенно пожимаю плечами. — Кто блок продал? — с холодком спрашивают они у Кетчупа. Тот трясется, как осиновый лист. Кадыровцы даже начинают улыбаться, глядя на него. Дальше всё идет на чеченском. Можно разобрать только отдельные фразы: «Скользкий. ОМОН. Красноярск. » И можно видеть, как Кетчуп отчаянно машет в сторону красноярцев. Но туда кадыровцы не собираются. — Осторожнее тут с продажей. Наш блокпост, — предупреждают они напоследок и грузятся в «Жигули». . 26-й блокпост. Огибая «стаканы» — бойницы прикрытия, ползет мимо нас железный обоз машин. Бесконечный, как в море волна, он плавно переваливает через горбатый мост, оставляя противный запах нагретых шин и сладкий, как дым конопли, бензиновый дым. Мы сидим с Кетчупом в его настежь открытой машине и еле дышим от зноя. Все в белой пыли, с обгоревшими красными лицами. Уже вечер. Мы провели на дороге весь день. Кетчуп тормозил транспорт, я занимался его прикрытием — стоял на обочине и думал про все блокпосты: «Как люди годами топчут метр земли. » Кетчуп — пройдоха и сволочь. Узнав, что ОМОН Красноярска — мои земляки, он уговаривает обязательно и в любом виде оказать помощь его голодающему семейству. Доводы одни и те же: много детей, маленькая зарплата, да сволочи командиры. Я против такого обогащения чеченского ГАИ, и предлагаю Кетчупу идти со мной, и просить самому. Тому ужасно не хочется, он опасается неизвестности, но жадность берет своё. На КПП отряда гаишник обещает двум бойцам, Медузе и Ивану Грозному, привезти, как можно скорее самых дешевых в городе проституток. Те за обещание дарят Кетчупу мешок прошлогодней картошки. Никто не в накладе. Вечер в РОВД. Огромная толпа пытается создать на плацу подобие строя. Все с автоматами, все без умолку галдят. Вылезши из какой-то щели, на начальское крыльцо медленно и важно поднимается Рэгс. В отделе нет Тайда, и его первый зам может, наконец, всласть покомандовать. Первое слово Рэгса всегда неизменно: — Э. «Э!» — это краткое обращение поводыря к неуправляемому заблудшему стаду. Дальше немного побольше: — Э! Строиться. Строиться. Э. Потом всё вперемешку: — Э. Наказать. Рапорт на них. Я сказал. Э. Рапорт. Наказать. Развод — тоже, что и вчера: Рэгс снова обещает нам рай. И наступление этого рая зависит только от нас самих. Работать, работать и еще раз работать! Но речами Рэгса кричит бессилие. Не дослушав его до конца, начинает разваливаться строй. Обиженный неповиновением, красный, как стоп-сигнал, Рэгс бросает отчаянную угрозу: — В 23.00 будете строиться. Да, хоть всю ночь! Нам всё нипочем. На улице Ханкальской подорвали машину с военными. Погиб полковник. В Ленинском районе тоже подрыв. Подробности неизвестны. 13 июня 2004 года. Воскресенье. Заметки с 26-го блокпоста. Запись первая: Кетчуп во всех доспехах — зеленая жилетка и жезл — торчит на дороге. Мимо тянутся все модели машин. Но наряд блокпоста выполняет другие функции. На легковые сегодня никакого внимания, всё сосредоточено на тяжелой технике. Оно и понятно. В легковых ездят министры, боевики, кадыровцы, разная рвань да нищета. Одни не признают власти ГАИ, а у других просто нечего отобрать. Грузовые же, если не военные, — сплошь из рабочих и крестьян за рулем, да еще с нарушением. Ни у кого нет документов на груз. Каждый, кого тормозит Кетчуп уже заранее чувствует себя виноватым, и втихаря сует гаишнику один-два червонца. Машина уходит не проверенная. Весь урожай с дороги Кетчуп складывает в брючные карманы. Полнеет с каждой минутой его и без того широченный зад. Мы снова вдвоем. Первый занят финансовым вопросом, второй постыдной охраной взяточника. Есть здесь одна заковырка, на которую я не найду ответ: Вот стоишь ты с человеком и делаешь одно дело. И нет у вас двоих другого прикрытия, кроме друг друга. И небезопасно стоять на этой дороге. Вон, в двух километрах отсюда, на Сунже на 16-м блокпосту Липецка, валят и валят. Вот ты берешь деньги, а он тебя охраняет. Но берешь ты деньги только себе. И ничего не предложишь напарнику. Мне не нужны эти деньги. Я откажусь. Но, ты просто мне предложи. Из солидарности. Ведь вдвоем на дороге! Ну, будь человеком. Запись вторая: Устав даже от взяток и, совсем забыв про дорогу, Кетчуп сидит рядом со мной на бревне у обочины. На блокпосту глушит мотор КАМАЗ, до которого никому нету дел. Из кабины выпрыгивает мужик, семенит к бревну и — эх, грешная душа! — протягивает Кетчупу два мятых червонца. — С документами не в порядке? — догадывается милиционер. — Немного, — кивает чеченец и угоняет КАМАЗ. Небывалая гражданская сознательность! Запись третья: Первый свой КАМАЗ я останавливаю в обед. Кетчупу некогда, внутри блокпоста он марает казенные листы протоколов и этим борется с Планом. Открыв дверь со стороны пассажира, я прошу документы. Водила понимающе улыбается, лезет в карман, недолго там ковыряется и кладет передо мной на сиденье свои документы — червонец. Один. Грязный, грязный. И затасканный, затасканный. Какой не жалко. Взятки на милицейской службе мне предлагали часто и ими не удивить. Но чеченец «уронил» меня ниже пола. О такой взятке я не смел даже мечтать. У нас безмолвная пауза. Я тупо гляжу на червонец, водитель на меня. Спасает положение Кетчуп. Увидев машину, он, бросив в блокпосту автомат, на всех парусах летит на дорогу. И забирает червонец. Запись четвертая и последняя: Мы продолжаем стоять на дороге. Мимо, на совсем малой скорости, осторожно плывет «шестерка» с затонированным стеклом. Кетчуп встревожено грызет ноготь и, не спуская с машины глаз, делится информацией: — Вон, 118-й номер. Отдел собственной безопасности. Я их знаю. Они со взяткой хотят нас повязать. Я поддакиваю: — Вот сволочи. Уловив понимание, Кетчуп начинает изливать душу. Да всё про тоже: на него всюду охота, ему не дают продохнуть, все законы против него, его нищая семья живет только в долг. Чеченец хватает меня за плечо: «Детишки голодные дома сидят!» Я терпеливо жду, к чему приведет это нытьё. Наконец, Кетчуп подходит к самому главному, ради чего и затевался спектакль: — Ты в ОМОНе еще мешок картошки не спросишь? — Там дешевых проституток от тебя ждут. Вряд ли дадут. Дешевых проституток никто не искал. А бесплатной картошки хочется всем. Тогда Кетчуп уговаривает меня просить картошку от своего имени: — Скажешь, чеченцы совсем не кормят. Тайд последний продпаек отобрал, живот к спине прилип. Ничего от меня не добившись, он минуту мельтешит перед воротами ОМОНа, всё сомневаясь, всё не решаясь. Останавливается, достает из карманов всю прибыль, считает свои червонцы, долго смотрит на них и, развернувшись, возвращается к блокпосту. — Завтра про картошку спрошу, — говорит Кетчуп и светлеет лицом. По отделу вышел негласный указ Рэгса: все вопросы по службе решать только через Рамзеса Безобразного. От великого ума последнего? Как бы не так. Всё просто и ясно. Рамзес пообещал делиться со всех грабежей. Тупой Рэгс проглотил эту наживку. Вчера в городе убиты заместитель командира полка ППС Грозного и двое его рядовых. 14 июня 2004 года. Понедельник. После трех смен на блокпосту, я сплю мертвым сном. В самую полночь весь отдел встает по тревоге. Дежурный Лом объявляет план «Крепость» — круговая оборона территории. До двух часов ночи все бродят по кругу, и никто не знает, что же произошло. И даже Лом разводит руками: «Из МВД позвонили. » Версии самые разные: летит Путин, начался штурм столицы, убит какой-нибудь местный султан. Так и не выяснив, что лучше для всех, отдел бесшумно и незаметно разбегается в темноте. На обороне остается только дежурный пост из контрабаса Бродяги — единственная надежда на следующий день. Но всё это я узнаю только утром. Тогда же становится ясно, по какой причине сыграли тревогу. В Шалинском районе на протяжении ночи был большой бой. Кто-то утверждает, что расстреляно из гранатометов здание ТОМ Шалинского РОВД. Другие говорят, что схлестнулись между собой кадыровцы и «зеленые братья». Так или иначе, большие потери с обеих сторон. Рэгс запланировал с утра «серьезные мероприятия». В 06.00 во дворе собирается вся служба участковых и ППС. У каждого полный боекомплект, плотно подогнанные разгрузки, туго зашнурованные ботинки. Очередная зачистка может затянуться до самого вечера. Из неясно какого угла перед нами, как и из воздуха, материализуется Рэгс. Чистенький, гладенький, надушенный дорогим одеколоном, с неизменным лицом олигофрена. Он лично носится по штабу и общежитию, выгоняя на построение самых ленивых, которые своей несознательностью подрывают авторитет его «серьезного мероприятия». Наконец, застроив и заровняв всех на плацу, Рэгс торжественно провозглашает отмену «Крепости». Той самой, с которой все бежали несколько часов назад. Как оказалось, «серьезное мероприятие» — это всего лишь разгон бензиновых королей с центральных районных улиц, и перетаскивание их топлива в РОВД. Серьезное мероприятие! Взяв с собой Ахиллеса, на «Волге» Мамая мы гоняем по всему городу: Ленинский, Октябрьский, Заводской район. Просто катаемся и смеемся. Идея объявить этот день безработным принадлежит мне. План по контрабандному топливу всегда завышен, сколько не изымай — всё мало, таскать бензиновые бутыли — можно вообще надорваться, вонять будешь, как нефтескважина, и вообще всё это сильно смахивает на грабеж. . На утреннем разводе вновь раскаляется Тайд: — Никто ни хрена не работает! У всех только спирт в пустой голове! У всех одна мысль: лишь бы зарплату свою получить. Алкаши. Саботажники. Начальник ползет вдоль рядов и от каждой из служб назначает самых толковых и исполнительных. Добравшись до участковых, выводит из строя меня и показывает кулак Безобразному: — Дашь Ангаре двух Бармалеев и будешь старшим над всей командой. Чтобы в ворота не заходил без раскрытого преступления! Рамзес что-то гудит в ответ. Я не вижу причины, чтобы из воздуха родилось преступление. И в кабинете быстро оправдываюсь тем, что не здешний. Безобразный и Бармалеи долго ломают голову, что делать дальше. У первого, как сказал Тамерлан, в голове только кирпич, а камень думать не может. Вторые — старые беспредельщики — раньше вообще мало переживали, когда их брали за шиворот. Быстро находили наркотик, пихали в карман зазевавшемуся прохожему, и в наручниках везли того на официальную процедуру изъятия. Но вот нынче весной годами проверенная практика дала сбой. Демократическая Госдума приняла новый закон о наркомании, благодаря чему теперь без ущерба для биографии можно таскать с собой такие запасы, за десятую долю которых в прошлые времена выдавали бесплатный билет на все лесоповалы страны. А другого плана раскрыть преступление эта троица просто не знает. Что вскоре и подтверждается. Когда-то Большой Бармалей, за отсутствием у себя дозы наркотиков, подбросил прохожему в карман боевую гранату. Тоже делал План по преступлениям. Сделал. Его до сих пор таскают в прокуратуру, от которой он пока что довольно успешно отбивается взятками. А здесь в РОВД история Бармалея у всех на слуху и, не иначе, как жертвы, пострадавшей за общее дело. Безобразный, не способный сам думать, вспоминает второй вариант и идет одалживать у кого-то гранаты. С которыми вскоре и появляется, неумело держа их в руках. Бармалеи шарахаются от него, как от кошмара. Рамзес протягивает мне боеприпас. — У меня карманы порваны. Зашить не успел, — поворачиваю я на выход из кабинета. Безобразный толкает гранаты себе. Он настолько ущербный, что даже ту схему с подлогом, решает упростить до предела: найти любого бомжа, уговорить того взять в руки гранату, потом налететь на него, скрутить, и раскрыть преступление по 222-й статье о незаконном хранении боеприпасов. А может и сразу по терроризму. То, что этот бомж запросто и с удовольствием может его взорвать, до Безобразного не доходит. Хотя вероятней всего, он готовит эту участь для нас. Зная, на какое дело мы собираемся, меня во дворе останавливает чеченец Пророк. — Ты осторожнее. Материал не вздумай составить, — советует он и показывает на пальцах «решетку». Мимо несет участкового Гарпию — коренастого крепкого чеченца с темным хищным лицом. Перед ним все местные — бледнолицые. За цвет кожи чеченцы зовут его «черным». Гарпия мимоходом интересуется, в чьих сегодня карманах Бармалеи будут искать наркотик. — Не наркотик, — зубоскалит Пророк. — Гранату будут выращивать. Сев в машину Толстого Бармалея, мы вскоре высаживаемся на 30-м участке. — Здесь алкаш обитает. Он всё равно когда-нибудь сядет. — объясняет мне Толстый, показывая на дом. Во двор выходит жена и на вопрос, где хозяин, предлагает осмотреть дом, когда ей не верят, что тот на рынке. От волнения она не может связать пары слов. Не каждый день за твоим супругом приходят четверо с автоматами. — А что хоть случилось? — уже вдогонку спрашивает жена «Вас миновала беда», — думаю я, молча шагая к машине. Исколесив 30-й участок, мы принимаемся за 12-й, совсем отставший от жизни. Далеко убежали те, кого не угробила пуля. Остались совсем немногие любимцы богов. Здесь нет алкашей и бомжей, кому можно подбросить гранату. Только безмолвные корпуса, с открытыми холодными окнами, куда хоть закидайся гранат. Мы возвращаемся в РОВД «поспрашивать новые адреса». Сказав, что загибаюсь с утра животом, я, сломя голову, бегу от Рамзеса. В отделе ждет от Вождя указаний чеченский наряд — два милиционера ОВО. И я как раз вовремя. — Исчезнешь на пару часов, — спасает меня от Бармалеев начальник. Взяв с собой Ахиллеса, мы до обеда развозим повестки на несуществующие давно адреса. Разметанные обломки лежат вместо домов. Засыпаны пеплом и камнем, знавшие изобилие и познавшие голод дворы. Из осыпанных бомбовых ям торчат расколотые трубы печей. Мы шагаем мимо всех адресов, и чем дальше идем, тем больший хаос наблюдаем вокруг. Уже никто не смотрит в повестки. Их просто нет — домов и улиц, где тысячу лет назад мог пить вино русский или чеченец. Они живы лишь на бумаге — люди и адреса. Он жив только в воспоминаниях — город, которого нет. Хорошо живший, пока сюда не позвали чуму. В сотне шагов от Минутки улица пропадает совсем. Мы останавливаемся у последней преграды — рваных проволочных сетей, на которых болтаются заржавленные таблички «Мины!» Дальше пусть ходят те, кому на заказ сделают ноги. Не зная, чем дальше себя занять, мы оставляем город и поднимаемся на гору 42-го участка — кровный надел Ахиллеса. И здесь, в паре километрах от Грозного, на славу потрудилась война. В чаще из дубов, ореха и яблонь виднеются изрешеченные стены, обваленные заборы. Из всего населения в несколько десятков дворов осталась единственная чеченская семья: старуха-мать со взрослым сыном. Мать не может добиться восстановления пенсии, сын недавно освободился, перебивается случайным рублем. Месяц назад Ахиллес дал ему положительную характеристику, до вот не найти в Грозном толковой работы. Контрабас Антилопа, зам начальника уголовного розыска, — убожество и алкаш, ввел однажды Ахиллеса в курс дела насчет этого адреса. Сюда время от времени, привести себя в порядок, помыться в бане, наведываются боевики. Тогда же и наказал ему, как-нибудь посидеть тут, покараулить пару ночей. — Я б Антилопу садил здесь к ночи на цепь, а утром вел отмываться в бане. — злорадствует Ахиллес. . Навстречу машине несется заяц. Водитель дает по тормозам и, выпрыгнув из салона, я сажу по косому длинными очередями. Советуют перейти на одиночный огонь оба чеченца. Под общий восторг я сбиваю цель первою пулей. Обернув в лопухи добычу, мы возвращаемся в РОВД, где сдаем зайца на жаркое в кафе. — Зайчика жалко, — по-женски вздыхает официантка. — Жил без прописки. По новым законам — расстрел, — оправдываю я собственную жестокость. Вечером с Ахиллесом и Ханом мы ужинаем в кафе картошкой с зайчатиной. Я вслух подсчитываю причиненный охотой ущерб: — Две автоматные очереди по семь патронов каждая, один патрон — семь рублей, плюс еще один патрон, плюс пятьдесят рублей за приготовление, тридцать за картофельное пюре, плюс десять рублей за хлеб, плюс тридцать за пиво и десять за сок, плюс двадцать за рыбу. — Три магнитофона, три портсигара отечественных, куртка замшевая. три, — передразнивает меня Хан Мамай. На разводе начальник штаба капитан Шрэк зачитывает приказ о досрочном присвоении звания подполковника начальнику МОБ Рэгсу. В 2003-м Рэгс ходил еще в капитанах . Высоко сидит его родственник в Южном Федеральном округе. Во всем отделе только у Рэгса идет день за три. В Ингушетии подорвали колонну Урус-Мартановской милиции. Много раненых, никакой информации о погибших. Там же в Ингушетии найден схрон из 16 ПТУРов (Противотанковая Управляемая Ракета), оружия и боеприпасов. 15 июня 2004 года. Вторник. Плюс и Гарпия останавливают меня во дворе, рассказать, что я вчера проспал, когда ночью поднимали отдел. Оказалось, что бились вовсе и не Шали. Боевики напали на милицейский отдел села Автуры Курчалоевского района. Бой продолжался всю ночь. Погибло несколько милиционеров и около пятнадцати кадыровцев. Насчет убитых боевиков ничего не понятно. Уходя, они оставили полную крови и бинтов «Ниву», на которой всю ночь возили в лес раненых и убитых. Приняв в кафе свою порцию завтрака, мы с Ахиллесом шагаем в отдел. Осторожно заходим в ворота и, держась ближе к стенам, целенаправленно подбираемся к лестнице общежития. Когда остается лишь шаг до двери, всё рушится в пропасть. — Куда? — протяжно звучит со спины. На плацу сверкает лысиной Вождь — самый старик среди контрабасов, древнее древнего Рафинада. По случаю скорой карьеры Рамзеса, сел на его место и стал правой рукой Тамерлана. Вождь машет в воздухе какой-то бумажкой: — В суд оба шпарьте. . Было тут одно дело. Вот как оно началось: В начале апреля на отдел надвинулся очередной правительственный кризис: в республиканском МВД Тайду пообещали скорую пенсию, если сегодня не будет раскрыто хоть одно преступление. В этот же вечер на построении РОВД был объявлен соответствующий конкурс. Однако ничего, кроме унылых лиц Тайд не увидел. И вместо конкурса тут же собрал пару-тройку боеспособных «пятерок» и отправил их в ночной патруль ловить по городу боевиков. Первые ночи мы ставили на дорогах заслоны, сидели в засадах, а потом уже шатались, куда понесут ноги. Периодически менялись люди, я и три контрабаса ходили бессменно. Не знаю, что искали они, а для меня патруль был лучше работы. В одном из таких походов, мы долго тянем за хвост бесконечную апрельскую ночь. Все кто ездит за полночь, все водители и пассажиры редких машин, накурены или пьяны. Пьяные пытаются шутить, накуренные только молчат с окаменевшими лицами. Смотрим документы и всех гоним домой. В первые ночи никто не убит и, уже обнаглев, мы жжем на тротуаре огромный костер. Сначала некоторые еще озираются, вертятся на ногах, а после уже полным составом садятся кружком у огня и глушат прихваченное в засаду пиво. Я сижу над воронкой на стволе перебитого дерева в пяти метрах от всех. Сначала сижу, потом ложусь на спину и, кажется, наблюдаю небо. Потом откуда-то издалека слышу звук упавшего автомата, потом подо мной пропадает дерево, я куда-то лечу, и вот в ребро втыкается затворная рама. Надо мной долго смеются: — Очень быстро с бревна исчез. — За автоматом рванул. — Вот также и тот боец, что Чапаева проспал. Досидев до углей, устав от ночи и тишины, мы подаемся в сторону ПВРа на Окружной . 8 Марта, Сайханова, Асинская — пустые холодные улицы, по которым впереди нас катится гулкое эхо шагов. Разорвав занавес облаков, над адом земного хаоса восходит красная большая луна. Бледный ее полусвет льется в безмолвные синие дворы. Безобразные тени расколотых деревьев лежат на земле. Как часовой, стоит на перекрестке дорог одинокий разграбленный дом. Из дыры его рассыпанного фундамента бросается в сторону тощий голодный пёс. Мы идем по ледяным мертвым улицам, а за нами, как хвост, плывет в тишине красная голова луны. С 29-го блокпоста Новосибирского ОМОНа взлетает зеленая ракета. Догоняя ее, восходят в небо быстрые трассера. Мы без шума ныряем за широкую линию тополей. Добравшись до ПВРа, все устраивают привал. Скупо обмениваясь словами, мы сидим на крупных нетесаных бревнах. От недостроенных, вставших невдалеке домов, долетает звон бьющегося стекла. Кто-то медленно движется оттуда на нас. Совсем сгорбленный, он что-то несет на плече, слишком тяжелое для гранатомета. Не глядя на остальных, я забираю влево между деревьев и через минуту выхожу на неизвестного со спины. А он также ковыляет к дороге, где караулит засада. Но у меня не хватает терпения. — Руки вверх! Быстро! Стреляю! — шагаю я из-за дерева. Передо мной рушится на землю чеченец и, сброшенный с плеча, катится к моим ногам здоровенный рулон линолеума. — Не стреляй, дарагой! Сдаюс. От вора ничего невозможно добиться. Он и до этого был нетрезв, а сейчас от страха совсем опьянел. Кто-то хочет поднять его на ноги, а он снова падает. Единственное, что становится ясно, что он не один. Мы окружаем дом и, притаившись под окнами, стережем минуту своего выхода. Из темной дыры окна на воздух осторожно высовывается лохматая голова. Я встаю перед бледным лицом и ставлю в лоб ствол. Но человек прыгает в сторону и падает на пол. — Граната! — швыряю я камень вослед. Слышно, как он катится и замирает. Проходят секунды. — Не взорвалась. Бросаю вторую! Из дома доносится длинный умоляющий стон. В окно с одним пистолетом прыгает опер, маленький чеченец Мага. Он за шиворот подтаскивает к окну мужика и толкает наружу. Тот сваливается мешком, и все окружают добычу. Мужик сидит на земле и, как и первый, не может подняться. Его долбит, как в лихорадке. Ничего себе, сбегали за линолеумом. Кто-то говорит, что надо обшарить весь дом и чердак насчет третьего. Но у нас уже у самих шалят нервы. — Иди и ищи, — советуют активисту. Мы стаскиваем задержанных в одну кучу и еле сдерживаемся, чтоб не ударить. Но проходит немного времени и все уже рады им, как старым друзьям. Мы только что раскрыли преступление! Пусть не пару боевиков, а лишь двух воров, но и то есть, чем гордиться. У других и этого нет. Мы почти обожаем жуликов и дружески обещаем им мягкие нары и недолгие срока. Приезжает СОГ, собирает материал и забирает всю группу. В отделе почти что праздник. Нас встречают героями и все радуются, что пришел конец ежедневным ужасам на плацу. Вот загоняли людей. А утром прилетает Тайд и нашей «пятерке» влетает по первое число. При всеобщем ликовании ни одному, вместе с дежурным, не пришла мысль написать рапорт о задержании. И оказалось, что оба мужика за просто так пылились в камере. Когда же после разгона дежурный посчитал рапорта, их оказалось двенадцать. Потому что только ленивый не примазался к подвигу. Один вообще не был ни в какой боевой группе, а сунул рапорт потому что «у меня здесь скудная биография». А еще через день выяснилось, что один из схваченных чей-то родственник, и какой-то пэпс ходил по отделу узнавал, кто именно лишил свободы его толи дядю, толи племянника. И все, кого он с хитрецой принимался расспрашивать, гордо ударяли в грудь: «Я!» Уже человек пятнадцать, не меньше. Сегодня в суде выносят ворью приговор. С Ахиллесом и двумя операми мы по очереди заходим в зал заседания. Наши пленные сидят за решеткой, внимательно слушают каждого и мило всем улыбаются. На вопрос, помнят ли они, кто их повязал, только вяло отмахиваются: — Пьяные были. — А кто гранату бросал? — поднявшись с лавки, лениво интересуется у меня адвокат. — Не было никакой гранаты. Раненые бы были, — отметаю я обвинение. Обоим однозначно идет тюрьма. Но нам это неинтересно. Не дожидаясь оглашения приговора, все рвут в РОВД. За Гудермесской разбирают городской тубдиспансер. Вождь отправляет два экипажа ловить негодяев. На тубдиспансер больно смотреть — зеленое поле, по которому в сотню слоев разбросаны кирпичи. Везде в изобилии валяются «лепестки». Неделю назад отсюда привозили рабочего, которому оторвало ступню. Но никому не впрок этот урок. И здесь ежедневно пасутся целые толпы. Туберкулезный кирпич идет нарасхват на всех рынках республики. Кому там знать, с какой он заразой. Мы походим к одной из бригад. Вдали потихоньку разбегаются остальные. Работяги, сидя на корточках, неторопливо очищают от наслоений бетона кирпич. — Чего мы тут делаем? — недобро нависает над ними участковый Салам. Удивленная толпа встает в полный рост. Они с недоумением смотрят на нас. — Ваш заместитель начальника РОВД разрешил. Толстый такой капитан. Он нас «крышует». Всё ясно. Не обошлось без Рамзеса. — По сколько берет? — остывает Салам. — Когда как. Вчера пятнадцать тысяч отдали. — Моя месячная зарплата. — смотрит на нас участковый. Но нам и так ясно, что нет смысла тащить кого-то с собой. И небрежно махнув автоматами, мы разгоняем всю банду. Вождь понимающе молчит во время всего рассказа, а потом, глядя на Салама, со спокойствием заявляет: — Ну и хрен вашей Чечне, а не работы. Идите, куда ходите. — уже ко всем обращается он. Перестраивая службы только ему ведомым порядком, на разводе бушует Тайд: — Всех, сто процентов уволю! Всех до одного! У участковых оружие отберу, удостоверения отберу и выгоню в город работать! Одни бездельники в отделе! Всех уволю. Но нас увольнением не напугать. У всех одна мысль: скорей бы пропал начальник, чтобы успеть в кассе получить суточные за месяц 6 000 рублей. 16 июня 2004 года. Среда. Тамерлан, невесть как простывший посреди лета, кашляя и задыхаясь, назначает меня в СОГ. И я едва не улетаю от восторга. Присутствуя на разводе, я на нем не присутствую. — Дежурю в «оперативной». — затыкаю я каждого, кто хочет меня куда-то погнать. Окончен развод, уходят в город товарищи и полный одушевления, я толкаю двери своей каморки . А шагнув на порог опостылевшей комнаты, будто при трауре, тихо снимаю оружие, тихо сажусь на кровать. И проходит, убегает к другим моя радость. Черная туча отчаяния заполняет всю комнату, подменив светлый солнечный день. . Говорят, двери из прошлого открываются только на выход. И нет таких мастеров, чтобы умели в другую строну поворачивать петли. Из прошлого выходят однажды, и больше не возвращаются, и не задерживаются у закрытых дверей. Может быть. А ко мне прошлое приходит само. Выходит со своего двора через открытые настежь ворота и двигает в сторону настоящее. Как же давно это было. Как же давно стоял на дагестанской границе мой взвод. Опальный взвод роты, забытый на самой высокой скале. Где редко летали пули, где от напора ветра вечно свистело в ушах. Как не разорвало там в клочья брезентовую нашу палатку. Палатку, за порогом которой лежало болото от без конца идущих дождей. А в маленьком этом, два на два метра, болоте заводили по ночам дежурные свои концерты лягушки, в ущелье хохотали шакалы, а в прожженные дыры брезента бил голубой прожектор луны. Мы лежали на дощатых нарах с зарытыми глазами, все белые от света, как мертвецы. И, словно испорченную пластинку, смотрели о доме единственный не донимающий сон. Но вот часовой звал к оружию, и проходила эта идиллия. Стреляли с позиций стрелки, неумело брал выше молодой пулеметчик, и минометчики нижней заставы в крошку разбивали камни перед окопами. А когда всё проходило, мы до утра оставались в окопах. В этих пустых каменных ямах, где не водилось ни насекомых, ни крыс. И уже над нами хохотали шакалы, и уже о нашем невезении вопили в болоте . До этого мы думали, ненавидим войну. Теперь мы знали, что ненавидим весь мир. А как миной накрыло танкиста нашего взвода. Я и раньше не знал его имя, а сейчас забыл и фамилию. Худющий салага с учебки, которого мы, дембеля, заставляли брать по две порции с каждой раздачи. Оказалось, он налегал на еду только за тем, чтобы утяжелить собственный труп. Он не был первым убитым, но лишь с его смерти, я понял, как это обыденно — гибель людей. Смерть больше не потрясала меня. А после, в Чечне. Нужно было спятить с ума, чтоб ехать туда. Чтобы после всего, что уже было, захотеть его повторения. Странно, но я ведь не обманывал себя, когда считал, что возвращаюсь в какую-то сказку. Хорошую добрую сказку, где есть честь и отвага, где всё для победы, где витязи и рыцари на каждом шагу. Меня ничему не научил мой первый поход. Что я увидел в день возвращения? Да, как там поется, «что-то флаги на башнях повыцвели, что-то ржавчина съела доспех. » Увидел всё те же проклятые горы, разве что не из голого камня, а из лесов. И ту же паршивую слякоть и грязь. А мы плелись по этой жиже — вся команда с борта вертолета — и уже не могли поверить, что спешили сюда. Плелись к краю «аэродрома», где, вытряхнув в грязь вещмешки, покорно ждали, пока начнут что-нибудь отбирать командиры. А потом осаждали штабную палатку, где шел дележ по взводам, где нам вручали нечищеные АК. И все хотели в разведку, и никто не думал в пехоту. Да разве нас слушали, раздавая профессии. В одну-две минуты мы становились артиллеристами, саперами, поварами, танкистами, снайперами, связистами и даже кавалеристами — батальонная разведка каталась на реквизированных лошадях. Помню, какой-то спецназовец, когда его отрядили в хозвзвод, молча вернул оружие, забрал документы и долго отстраненно сидел в стороне, пока его не увел офицер. А потом меня самого завели в какую-то глухомань, в какой-то дремучий лес, и показали землянку: «Твой взвод». Я опоздал на ужин и, примостившись на пне, ковырял из банки, доставшую до изжоги перловку. За спиной стонали от ветра деревья, отвратительно хлюпал под сапогами синий разжиженный снег, а внизу под землей, в затхлой темной норе, который месяц подряд томился мой взвод. Эх. Как же давно это было. «Мне часто снятся те ребята — друзья моих военных дней, землянка наша в три наката, сосна сгоревшая над ней. » Но нет. И еще раз нет. Всё это было в Великой Отечественной. И не случилось в Чечне. Никто мне не снится. Ни один человек. Я всех их забыл. Не жду от них писем, и сам больше не напишу. Мне всё равно. «Землянка наша в три наката. » Какие там три наката. Старая вонючая тряпка на месте крыши, сквозь которую свободно проходит дождь, под которой вальяжно гуляет ветер. И сосен там не было. Какая-то колючка с шипами, о которую вечно обдирали руки, пока над ней не поглумился топор. А еще в тот вечер своего возвращения, немой от горя, я лежал на нарах в дальнем углу землянки, наконец, сокрушенный прозрением: «Зачем я сюда приехал. » А потом было еще хуже. Потому что потом был Грозный. Я знаю, кто отправил меня сюда. Он хорошо сохранился на фотографии 2000-го года — замкомвзвод третьего взвода, сержант роты мотострелков. Как бы я хотел поговорить с этим безумцем. Рассказать ему, что нет больше Македонского, Спартака и Суворова, что это лишь тени из мира теней. И мир перевернулся с ног на голову за эти века. А наша Чеченская — всего лишь лютая партизанщина, а не святой крестовый поход. И незачем сходить с ума, если не ты, а другой взял Грозный — Иерусалим. Сержант с фотографии 2000 года. Чужой, незнакомый мне человек сидит там на самом краю каменного обвала, еще с улыбкой наводя мушку на объектив. Поговорить бы с этим сержантом, если бы было с кем говорить. Потому что нет больше в живых этого человека. Его патриотизм исчерпал себя раньше, чем кончился первый поход. Потому что для патриотизма необходимо мерило: красные или белые, русские или немцы. А здесь ни идеи, ни нации не стали мерилом. Одна была мерка для всех фронтов — деньги. А все детские мечты того сержанта о подвигах, о героях и об убийствах, наконец-то свершились в жизни, а не во сне. Он наконец-то всё отыскал. Всё и даже с избытком. Как там говорится, не было б счастья, да подсобило несчастье. И вдруг открылось однажды, что вся эта жизнь — от окопа и до окопа — никакая не жизнь, а ближайшая дорога до смерти. Да, горе, вовсе не та, где падают с простреленной грудью. Там хоть блистает огонь, там хоть кричат и не стыдятся заплакать. А унылая, без единого путника, пустая дорога, где никогда не проходит усталость. Дорога до смерти. Дорога длинною в жизнь. Нет больше меня — того сержанта, с фотографии 2000 года. Он хорошо пожил в свое удовольствие, мой сержант. Он умер счастливым, не зная, что было потом. Ему нет дел до какого-то лейтенанта. . Первый выезд СОГ ближе к вечеру. Нежилой дом на Ханкальской. Сгнивший дырявый пол, из-под досок которого торчит что-то похожее на автомат — ржавая рама с рыхлым прикладом. Рядом топчутся хозяева находки — пэпсы полка. Чего они тут ползали — непонятно. «Подбросили, сволочи», — негромко комментируют следователь. Начинается обычная клоунада: — Нам в оперативную сводку надо, — беспокоятся пэпсы за показатели. — Откуда? — тыкает следователь в их дрянь. — Не знаем. — Пишите рапорт и объяснения. — Не будем. — Давайте фамилии. — Не скажем, — упрямятся те. Сначала мы объясняем порядок «подачи в оперативную сводку», потом уговариваем, а под конец, молча разворачиваемся и собираемся уезжать. Следователь, сам чеченец, напоследок бросает: — Не будет вам благодарности за раскрытое преступление! При словах «благодарность» и «раскрытое преступление», неграмотные, собранные по горам да лесам пэпсы, умеющие только стрелять и драться, сдают позиции. Самый старший из них, лет тридцати, дает назначения: одного писать рапорт, еще двоих объяснения. Бумаги пишутся долго и трудно. Одного пэпса впору учить держать ручку. Да. С автоматом попроще. Ежедневным парадом вечернего построения выходит командовать Рэгс. Он влезает на крыльцо и вываливает изо рта свое привычное: — Э! Равняйсь! Равняйсь, э. Но какое-то небывалое веселье гуляет по нашим рядам. Никто не слушает, чего там несет этот с большими звездами паразит. Каждый занят подведением с другими личных итогов прошедшего дня. Рэгс в который раз пытается завладеть общим вниманием, на полную мощность включает язык и ревет во всю глотку. Ничего не помогает. Через полчаса своего монолога, поняв, наконец, что выступление сорвано, Рэгс совсем теряет рассудок: — . А вот когда люди умирают, надо соблюдать минуту молчания, а не галдеть! Каждому словно рубанули по горлу. Начальник еще не успел закрыть рта, а отдел уже замер в полной тишине. Длится она секунду, пока самый расторопный — участковый Киборг, не кричит на весь плац: — А кто умер-то? Но с этим уже заминка. Потому что сегодня в отделе никто не умирал. Рэгс только что смолол ерунду, но даже не думает оправдываться. А только еще больше упирает на дисциплину: — Надо уважать строевой устав, надо стоять в строю тихо. как на похоронах. — Да, кто умер-то? — снова пытается выбить его из колеи вконец обнаглевший Киборг. — Долго еще будем стоять?! — сбивает, наконец-то, командующего с любимой волны, притаившийся в дальней шеренге Павлин. Рэгс, как собака, несется на голос. И еще минут двадцать, красный, как на огне самовар, пытается выяснить у оперов, кто так жестоко его оскорбил. Но тем наплевать. Рэгс для них не начальник. И там тоже только смеются. Обиженный Рэгс бросает разборку и швыряет с надрывом в толпу: — Я и так в вашу работу не вмешиваюсь, а вы и работать совсем не хотите. А мы презираем тебя, холуй! И не будем работать! 17 июня 2004 года. Четверг — 18 июня 2004 года. Пятница. Час назад он, сотрудник милиции, молодой водила одного местного министра, на кой-то черт вылез за ворота двора подышать свежим воздухом да подымить папироской. А в это время по улице, так сказать, совершенно случайно, прогуливалась пара ночных хулиганов в масках и с автоматами. Хулиганье очень невежливо задержалось у ворот и, взяв на мушку хозяина, поинтересовалось, чего он тут раскурился. Опешив от такого оборота, чеченец на мгновение потерял рассудок, и ляпнул здесь невероятно опасное: — Да, вы, что?! Я же сотрудник. Без акцента, ни чистейшем русском, он услышал полный и содержательный ответ: — Да, до хрена вас тут, таких сотрудников! Давай удостоверение и пистолет. Живо! Чеченец что-то еще пытался сказать, вразумить, предотвратить. Однако ночные прохожие дали очередь над головой, и в следующий миг уже принимали добровольно им выданные «ксиву» и пистолет. После чего и сгинули, не попрощавшись. В три часа ночи у опергруппы подъем по тревоге. Капитан Кипеж носится по этажам и торопит на сбор. Мы нехотя спускаемся на плац, заправляя на ходу кителя, не поднимая на плечи оружия. Коротка южная ночь. Наверху в зеленой трясине неба тонут последние мерклые звезды. У крыльца, пустив руки в пустые карманы, как в воду опущенный, пересказывает историю своей поздней прогулки наш потерпевший. Исполнительный Капитан Кипеж, не внимая доводом дождаться утра, гонит нас искать стрелянные гильзы. А заодно, идиот, докладывая в Управление, сдает в эфире всю группу: «. улица Обороны Кавказа дом 7. Выехало пять милиционеров на служебном УАЗике». На адресе мы разгребаем ногами пыль у ворот и слоняемся вдоль забора. Занятие бестолковое. Повозившись на совесть первые десять минут, никто уже ничего не ищет и только клянет честного Кипежа. Наконец следователь дает отбой и команду к машине. В отделе все падают спать, кроме меня. Кипежу еще с вечера позвонил комендант и посоветовал пораньше отправлять в разведку милицию. В 05.00 утра я сижу в курилке комендатуры, не зная, кому я тут нужен. Никто не собирался на час раньше вставать на разведку. По подъему вываливается из бараков комендантская рота — унылый строй дистрофиков первого года службы. Где-то на краю их каре командует зарядкой ретивый сержант. Держа курс на курилку, откалываются от общей массы несколько дембелей. Неумолимо движется время. Шесть лет назад я сам каждое утро летел по лестницам на проклятую эту зарядку, с единственным кошмаром — последним встать в строй. Я запомнил ее навсегда — сержантскую нашу учебку в голодных казармах сибирского Омска. Сколько я вешал тогда? 59 килограмм при росте 182. Скелет с голым черепом на котором удобно болтался 3-го размера противогаз. Скелет, имевший откуда-то силы на тысячу приседаний и сотни три отжиманий с утра, да еще и доживавший до вечернего рейса в «Африку» на получасовой ротный полет. Действительно, нет предела возможностям человека. Но мы редко задумывались тогда над всей философией, и не обращали внимания ни на какие нагрузки. Даже когда держались на последнем дыхании, даже когда падали в обмороки от перенапряжения. Потому что все неудачи отступали перед единственной по настоящему страшной — голодом. Мы просто жили одним — что за зарядкой будет завтрак, потом обед и, может быть, ужин. Что, может ничего не случится, и какой-нибудь мерзавец сержант не запретит нам хотя бы раз в сутки сесть за столы. Еда не отпускала нас даже во сне. Мне несколько месяцев снился единственный сон: я ворую в магазине конфеты. На прилавке лежит автомат, а я обеими руками хапаю и хапаю, и хапаю. а конфеты валятся из карманов, и нету с собой вещмешка. Сладкое, которого так не хватало тогда, всё-таки толкнуло меня на преступление. Перешагнув через все свои страхи, я совершил в те дни ужасное и неслыханное — накануне учений украл флягу у своего командира отделения, оставшегося в наряде. И вот, в день открытия «боевых действий» под Омском, бросив свой не дорытый окоп, я тайно бежал с «поля боя» на первую автотрассу. Даже не придумав ни одной отговорки на случай провала. Никто не хватился меня. Сержанты хлестали в лесу водку и забыли про роту. Где были все офицеры, я просто не помню. Только что вылезший из окопа, весь в желтой глине, я отчаянно голосовал на обочине каждой машине. И ни одна не проехала мимо. Еще бы. Стоящий на дороге милиционер сигналил им автоматом, а при остановке пытался продать флягу за десять рублей. Один из водителей, заплативший за флягу скорее из жалости, сказал, отдавая червонец: — Думал, угонщиков ловят, а здесь Родину продают. Половина тех денег с продажи Родины ушла в «складчину», на очередной подарок хозяину фляги, что вечно тряс с нас дорогие, на вес золота, солдатские рубли. На оставшиеся я купил триста грамм дешевых конфет, которые, не от жадности, а из страха быть схваченным, — никто бы не поверил, что конфеты взяты не преступным путем, — втихаря слопал на лестничном пролете казармы. Это было счастье. Теперь я знал, что все тяжелое, что пришлось пережить в жизни, оставлено позади. Сержант хватился фляги только через неделю, и кто-то из отделения украл в соседнем взводе для него новую. Дело с пропажей быстро забылось. Кража в магазине конфет навсегда перестала мне сниться. Теперь я уверен, сам Бог ехал по той автотрассе с десяткой в кармане. . Время запоздалой инженерной разведки. Выбрасывая вперед пехоту, наша колона втягивается на неровное полотно дороги. В центре плывет БТР, в хвосте подпрыгивает на ямах «таблетка». Уже покатилось по небу солнце. Потеплели и вспыхнули красным застоявшиеся не к жизни дома. Зашелестело под свежим ветром легкое перегоревшее железо крыш. Срывая бугры у обочин, мы вяло ползем вдоль всех разрушений. Грозные и могучие издалека здания, подбираются и сохнут по приближению к ним. Их чаешь большими, а делаешь шаг, и видишь обман. Их мнишь без дыр, а они слабей решета. Каждый из этих домов — неприступная крепость, не раз изменявшая своему фронту. Каждая комната, угол и закуток, отмечены пулями, осколком и кровью. Сколько людей сгубил тот, растолстевший от дождей, сползший в воронку дом. Конец маршрута — наш РОВД. Я сижу на башне БТРа, лениво ворочаю головой и не собираясь слазить с брони. Потому что, если день наступил не в отделе, а на разведке, — это уже праздник. И, чтобы такой не испортился, я подаюсь в ОМОН околачивать груши. И мне, естественно, нужно поспеть на молочную кашу. В отряде ждут гостей с родины — Красноярска. Пара бойцов вьюжат метлами плац, остальные распихивают по щелям слежавшиеся горы военного барахла. Наведя марафет, отряд расходится спать, играть в нарды, тягать в спортзале железо. Далекий от их забот, я полностью предаюсь собственным: моюсь в еще нетопленной бане, после бесцельно брожу по двору и, обнаружив железный тазик, от нечего делать, бросаю в него заношенный камуфляж. В мутной мыльной воде ползет по стрелке штанины прореха. «Дрянь собачья. » — понимаю я, как пусто живу. После обеда в распахнутые ворота ОМОНа заносит ЗИЛ с командиром и тремя бойцами замены; в мае после подрыва столько же вышло из строя, и было выслано в Красноярск. Командир отряда — высокий сухой подполковник с рыжими кустами усов, хватает каждого за руку и недолго держит мою: — Что-то не припомню такого бойца. — Наш участковый. Приблудился тут. — дает пояснение замполит. А в это время происходит невиданное! За командиром из кабины выбирается девушка — настырная журналистка одной красноярской газеты. Вся белая, как и положено Северу. Приглушенный мужской вой катится из толпы. Женщина. Та немного смущается, говорит своё имя, и спешит пропасть за командиром — единственным, кто знаком. Мужики, расхватав гостинцы из дома, разбегаются по углам. В объемных посылках — весь белый свет: письма, носки, карты, конфеты, книги, плееры. и у каждого литра по два самогона — привет от любящих жен. Ну, будет дело. Горячий вечерний воздух занимает разбитые бараки ОМОНа. Богатый стол накрыт в общем зале, и багровые потные лица качаются над столом. Мы тащим в отрытые пасти полные спирта кружки и слышно, как гремит железо в зубах. Сложив руки перед собой, долго говорит командир ОМОНа. Говорит об оставленных в Сибири проблемах и бедах отряда. Говорит горько, скупо и тяжело. И все понимают, как счастливы здесь. Здесь, где ты просыпаешься на работе, где не болит голова о службе, где всё равно, какие у тебя звезды, прапорщика или полковника. Здесь, где только одна радость — быть живым. Пока идет пьянка, часовой вызывает меня к воротам, где, остановленный на полпути, замер Червивый — русский лейтенант ГАИ, контрабас с ледяного Архангельска. Червивый появился тут к ночи с недоброй вестью: суточный наряд на блокпост, в который, оказывается, я был назначен заочно еще поутру. Неожиданно опечаленный, я думаю об одном: как увильнуть от работы. — Кто с нами еще? — Дохлый на блоке. Мы трое — наряд. Дохлый — товарищ Червивого. Такой же контрабас с центральной России. Ничуть не похожи, они смотрятся вдвоем, почти братьями — два бледных скелета в желтых жилетах ГАИ. Меткие имена дал им третий гаишник Чудовище — демон в погонах, о котором еще расскажу. Ну, «Дохлый» — это по слабости здоровья последнего. А вот «Червивый» стал им по сгнившим передним зубам и, как следствие, трупному запаху изо рта. «Как он по бабам ходит. » — не разумел Чудовище. Гаишники старше меня, но я управляю обоими. Взяв наглость изменять приказы начальства, я отсылаю контру в отдел: — Просочитесь через забор и, чтоб никому на глаза. Уже через минуту оба ищут попутку. Отгорев должный срок, растаял, как дым, малиновый пояс заката. По знаку, данному с неба, задолбила за горизонт артиллерия Пыльного. Теплая летняя ночь шагнула на улицы строптивого города. За столом, наслушавшись вдосталь пьяного бреда, наглядевшись на неудавшиеся разборки, остаюсь я один. Я опрокинул только стакан, оставил его во рту и сплюнул, когда не видели. Мертвецки пьян пал ОМОН, в отдельной комнате спит, подсевшая на спирт журналистка. На диване, где моё место — смерть от комаров, и я понимаю, что зря не напился. В 04.30 утра напрасно пытается поднять назначенных на зачистку бойцов зам командира Вадим. Едут, как обычно, кто пил меньше всех. Всё это с матами, с криком, с обещанием поквитаться с пьянью. В 07.00 приезжают Дохлый с Червивым. Как здесь и были. Законопатив себя внутри блокпоста, мы дрыхнем до новой смены еще два часа. А, вернувшись в отдел, ставим крест на работе, как пострадавшие от нее нынешней ночью. С обеда, сменяя друг друга, за дверью воют Безобразный и Рэгс. Они ищут меня весь день, но так и не видят до вечера. И вот, не простив мне отсутствия, Рамзес назначает меня в ночь на блокпост. Да, мне и лучше. Завтра будет повод опять не работать. В Грозном зарезали у себя во дворе сотрудника местной милиции. В Ачхой-Мартане отбита попытка боевиков захватить здание прокуратуры. О раненых и погибших нет никакой информации. 19 июня 2004 года. Суббота. Полночь. Густая мохнатая тьма дымится над блокпостом. Беззвучно падает на город черная сажа ночи. С Червивым и Дохлым, выспавшись за прошлый день, мы грызем семечки на «кукушке» блока. Сгинув на подступах, не добрался до Грозного ветер, и мы задыхаемся от жары. К востоку от города беспощадно гвоздит артиллерия, не давая передохнуть. На улицах и площадях еженощный аттракцион — пулеметная дробь, да разноцветные фонари ракет. Не дремлет ночная стража, и носятся за случайной тенью красные трассера. Мы сидим — от пота хоть выжимай, но только глубже ныряем в приподнятые ворота кителей. Комарьё. Ни один не привез против гнуса оружия — смердящих таблеток «Комбат», и это запретило нам сон. Лишь предрассветный прохладный час смиряет воюющий Грозный. Белый туман наползает на пост и гонит отсюда всех комаров. В 9 утра нас меняют два пэпса чеченца. В отделе я сплю целый день, и все новости узнаю только вечером. Утром на Минутке похищены два сотрудника нашего РОВД. Первый — бесстыжий и алчный гаишник Сулейман — центральный взяточник на селе. Второй — хитрющий и вороватый старшина продовольственного склада Китаец (узкоглазый чеченец) Ку Киш Вам. Обоих повязала вооруженная охрана Администрации нашего района и увезла, как заложников. За что? А тут уж история целой войны между Администрацией и милицией. Несколько месяцев подряд Администрация напрасно призывала милицию остановить разрушение в районе домов. Мол, дома еще послужат, не надо их развинчивать на кирпич. Не просто писульки писали, а даже выступали по радио и телевиденью против творимого беззакония. Призывали к сознательности местного населения. И в ответ им громогласно звучали по тому же телевиденью речи Тайда — нынешнего районного пахана: сбережем, сохраним, грудью встанем. А на деле по этой проблеме под «крышей» Тайда с весны «работал» Рамзес Безобразный. И дома таяли, как сладкий пирог. И вот четыре дня назад, воодушевленные успехами Безобразного, Сулейман с Китайцем тоже дерзнули на схожее. Естественно с молчаливого согласия Тайда. Два милиционера среди бела дня гнали на Минутку КАМАЗы и краны, и в разобранном виде перетаскивали в них кирпичную пятиэтажку — бывший 27-й блокпост Волгоградского ОМОНа, больше известный, как «Дом Павлова». На масштабную эту работу с охотой подряжалось сознательное местное население. На четвертый день, когда от «Дома Павлова» остались одни лохмотья, терпение Администрации лопнуло. На Минутку послали вооруженный наряд, разогнали рабочих, а гаишника и старшину утащили к себе. С помощью этих двух пленных хотели поторговаться с милицией. Куда там. Тайд заявил, что дел никаких не знает, а взамен этих двух бездарей он при случае примет новых. Сулеймана с Китайцем держали несколько часов, напинали напоследок и вышвырнули за дверь. Дальше было еще интереснее. Куда пошли эти обиженные? Естественно на Минутку. Нашли «свой» КАМАЗ, дали набат по окрестностям, собрали новое «войско» и, окружив «Дом Павлова», пошли с этими бродягами в решительный бой. Тем временем, когда Администрация уже отпустила обоих ворюг, слух о скандале докатился до Рэгса. Как честный и порядочный милиционер, Рэгс пошел в Администрацию разбираться, что можно сделать и, как спасти город. Надо сказать, что во всех этих грязных похождениях с кирпичом, и во многих других преступлениях, Рэгс никогда не был замечен. Вовсе не от чистоты души. А лишь потому, что его никогда не брали в долю. Слишком туп. А сам он ничего не способен «организовать». По той же простой причине. И вот, вернувшись с Администрации, Рэгс построил отдел и произнес пламенную речь приблизительного содержания, что «гибнет молодая республика. » Назвал Сулеймана с Китайцем и призвал остальных ехать на Минутку встать на бессрочную охрану «Дома Павлова» и «всей республики. » То есть послал одних работников РОВД защищать дом от других. Кстати, не мешает разобраться, кто они такие-то, наши беспредельщики? Имеют какой-то вес? Нет. Просто два ублюдка. Китаец столько украл, что ему, как меру пресечения, еще до суда можно выбрать расстрел. Расстреляют, а через пять минут про него и никто не вспомнит. Всего лишь старшина склада, прапорщик или вообще рядовой. Старший лейтенант Сулейман — «шестерка» на побегушках. С ним даже в ГАИ не здороваются. Достаточно было просто их вызвать сюда. Но Рэгс не любит портить с людьми отношения. И вот на помпезном построении, никто не выразил желания ехать на Минутку. Все предали Рэгса. Тогда он лично назначил «добровольцев» и отправил на площадь. По обычаю никогда не доводить дело до конца, он просто выгнал их за ворота и тут же забыл. Привычка чеченцев не вмешиваться в чужое дело, которое не сулит ничего, кроме суеты, взяла верх. До Минутки никто не дошел. К вечеру «Дом Павлова» обнажил свой фундамент. 27-й блокпост перестал существовать. На вечернем разводе Рэгс выдает каламбур: — Построение будет через час после построения. Но нам совсем не смешно. Потому что Рэгс никогда не шутит. А значит, через час состоится новое построение. Просто так. Чтобы было. Через час на крыльцо снова выплывает Рэгс. Далекий от всего, он смотрит куда-то в небо, в двух словах объявляет, что мы бездельники и распускает отдел. Упустив нужный момент, с критическим опозданием в полсекунды, на плац выпрыгивает Рамзес и бросается к разваливающемуся строю участковых: — Все на рынок! Водку изымать! Но поздно. Команда «Разойдись» уже была. С отсутствующими, окаменелыми лицами, мы молча растягиваем в две стороны строй. Контра тянется к общежитию, местные до ворот. Безобразный слишком мнит о себе и катастрофически поздно замечает неподчинение. Вот он уже остается на плацу с пятью нерасторопными участковыми. И тех поймал за рукав. Остальных не доискаться. Рамзес с матом и криками уводит на рынок растяп. В отделе очередная засуха. Пусто в обоих кранах — на заднем дворе и перед воротами. Вторые сутки мы не знаем, что пить. С рынка несут минералку, но она не вода. В комнате лежат на столе немытые засохшие тарелки. Сдвинут в сторону, как ненужный, бак для воды. Ковыряется с пустым умывальником Ара. Ворчит насчет службы Сквозняк. Павлин по обычаю до ночи просиживает в рабочих кабинетах угрозыска. Сегодня туда притащили новую дичь — бандита с городских улиц. Днем отсиживался у родственников, ночью вылезал пострелять. С ним возились весь день и затянули до вечера. С таким, как сегодняшний, допросы проводит в основном контра. Которой в общем терять тут нечего. Чеченцы избегают здесь появляться, а, если и заворачивают в кабинет, то непременно в маске. Трусостью это не назовешь. Им простительно. У них тут семьи. Тем более, что скоро бандит уйдет из рук оперов в Управление или в Пыльный, а еще через месяц-два, пойдет по амнистии и будет в лучшем случае отправлен домой. В худшем для милиционеров снова получит оружие и прибавит отряд Кадырова. Более того, заимеет стойкую неприкосновенность от посягательств любой республиканской власти. И вот тогда не дай бог,